Он молчал. Его плечи были напряжены, крошечные ладошки сжаты в кулачки. Он был похож на замерзшего воробушка.

— Твой отец сказал, тебя зовут Николя? Красивое имя.

Он чуть заметно кивнул.

Я не стал его больше расспрашивать. Не стал лезть с дурацкими вопросами. Я просто сел рядом, на холодный пол и смотрел, как ювелир, изучающий незнакомый, сложный камень. Я привык видеть то, что скрыто. Различать истинную природу минерала под грубой, неказистой коркой. Видеть внутренние трещины, включения, игру света, которую не заметит обычный глаз.

Я смотрел на неестественно бледную, почти восковую кожу ребенка. У него были тусклые, безжизненные волосы. В огромных, серьезных глазах, в которых не было ни детского любопытства, ни страха, была апатия. Я смотрел на непрекращающийся, мелкий тремор, который заставлял его пальцы подрагивать.

И что-то в этой картине не сходилось.

Я пытался вспомнить все, что знал о наследственных болезнях. «Порча крови», «проклятие» — это все слова для темных, суеверных барышень и романов ужасов. За ними всегда стояла какая-то физиология. Но те болезни, о которых я читал, — хорея, эпилепсия, — они проявлялись иначе. Более резко, более… определенно. А здесь было что-то другое. Словно из этого ребенка день за днем, капля за каплей, вытягивали жизнь.

Вошла Элен и я попросил ее оставить нас. Она колебалась, ее глаза были полны страха, но в моем взгляде она, должно быть, прочла нечто, что заставило ее подчиниться. Она тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоем с мальчиком. Комната погрузилась в тишину. Я не торопился, просто сидел рядом. Пусть привыкнет к моему присутствию. Я достал из жилетного кармана небольшую вещицу — отполированный до зеркального блеска шарик из гематита, который я использовал для проверки баланса и начал молча перекатывать его между пальцами. Тяжелый, идеально гладкий шар ловил тусклый свет из окна, и по его поверхности пробегали темные блики.

Прошла минута, другая. Я заметил, как мальчик, не поворачивая головы, искоса, украдкой, следит за движением шарика. Его апатия была не абсолютной. Это была защитная броня, под которой тлело слабое детское любопытство.

— Хочешь подержать? — спросил я тихо.

Он не ответил, но его взгляд прикипел к моим рукам. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, протянул ему шарик. Его пальчики были холодными. Он неуверенно, двумя руками, взял гематит, и я внимательно рассмотрел, как мелко и непрерывно дрожат его руки. Слишком постоянный тремор, и ритмичный для простого озноба. Он попытался сжать шарик, но тот был слишком гладким, его ослабевшие, не слушающиеся пальцы не могли удержать его. Шарик выскользнул и упал на ковер.

Мальчик вздрогнул всем телом и испуганно посмотрел на меня, ожидая, видимо, крика или ругани.

— Ничего страшного, — сказал я спокойно, поднимая шарик. — Он тяжелый и вертлявый. У меня самого поначалу из рук выскальзывал. Скажи, а где вы жили с отцом? В большом, теплом доме?

Он отрицательно качнул головой.

— В большом, да, но старом. За городом. Там… сыро. И темно.

— Наверное, скучно было одному? — продолжал я расспросы, опуская шарик в раскрытую ладонь. — Чем ты там занимался, когда отец уезжал?

Этот вопрос впервые вызвал в нем что-то похожее на живую реакцию.

— В солдатики играл, — сказал он чуть громче, в голосе прозвучала почти гордость. — Много. Целая армия. Гусары, кирасиры… Оловянные. Отец покупал на ярмарке. А я их плавил иногда. Над свечкой. Новых делал. Пушки.

На краю сознания вертелась интересная мысль.

— Здорово, — сказал я. — Настоящий мастер. Наверное, вся комната в твоих солдатиках. А воду пили, верно, из колодца?

Он на мгновение задумался, вспоминая.

— Да. Она невкусная была.

Складывающаяся в голове картина была настолько дикой, настолько чудовищной в своей простоте, что мой разум отказывался в нее верить. Я отгонял от себя эту догадку. Это было бы слишком просто. И слишком страшно.

Я смотрел на темные круги под глазами, и вдруг заметил еще одну деталь. Его губы. Они были какими-то блеклыми, а вот десны… у самых корней молочных зубов казались темнее, чем должны быть. Почти синюшными. Но при тусклом свете из окна я не мог быть уверен. Мне нужно было больше света. И мне нужно было, чтобы он открыл рот.

И как это объяснить ребенку? Еще такому нелюдмому?

— Знаешь, Николя, — сказал я мягко. — Моя работа — делать красивые вещи из камней. И я знаю один секрет. У каждого человека во рту тоже есть камни. Белые. Зубы называются. И по ним можно многое узнать о человеке. Покажи мне свои. Я тогда смогу многое о тебе рассказать, чего ты не знаешь.

Он с недоумением посмотрел на меня. Моя просьба была странной, но не страшной. Он был послушным мальчиком. Он послушно приоткрыл рот.

Я наклонился ближе. И увидел то, что боялся и одновременно надеялся увидеть.

Тонкая, едва заметная серовато-синяя кайма. Она шла по самому краю его десен, у самых корней молочных зубов. Классический, хрестоматийный симптом, известный любому врачу из моего времени.

Дверь тихо скрипнула. Я даже не обернулся. Я знал, что это Элен. Не выдержала.

Элен вошла в комнату, ступая почти беззвучно, остановилась за моей спиной, боясь подойти ближе. Я чувствовал ее напряженное, сбивающееся дыхание.

— Ну что? — прошептала она.

Я медленно поднялся с корточек, разгибая затекшие ноги. Повернулся к ней.

На моих губах непроизвольно выскочила улыбка.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, заглядывая ей в глаза. — Я знаю как решить твою проблему. Полностью. — Элен удивленно посмотрела на меня раскрыв рот. — И еще, эта «беда»… подарила мне идею. — Я усмехнулся. — Такую идею для императрицы, после которой она не просто даст мне титул. У нее будут требовать даровать мне титул.

Глава 7

— Если это шутка, — прошептала Элен, — то очень неудачная.

— Это не «порча», — сказал я тихо. — Я почти уверен. Это… отравление.

Она вздрогнула, в ее глазах мелькнуло недоверие.

— Отравление? Кто? Зачем?

— Не «кто». А «что». Вода, игрушки, стены старого дома… Яд может быть везде. И если я прав, то это можно вылечить.

— Вылечить… — она прошептала это слово, как молитву. И вдруг ее лицо изменилось. — Постой. Врач. Доктор Беверлей. Он здесь.

Я удивленно вскинул брови.

— Он сейчас в малой гостиной. Я… я позову его!

Не дожидаясь моего ответа, она выбежала из комнаты. Я слышал, как шуршит ее платье, как она почти бежит по коридору. Через минуту она вернулась. За ней, едва поспевая, шел удивленный доктор Беверлей, на ходу вытирая салфеткой губы.

— Что за спешка? — добродушно ворчал он. — Надеюсь с вами все в порядке Григорий Пантелеевич…

Его взгляд упал на меня, потом на ребенка, и он осекся.

— Простите, доктор, — сказала Элен сбивчиво. — Дело не терпит отлагательств. Там… ребенок. Он болен. И Григорий Пантелеич полагает…

Она запнулась. Я решил взять дело в свои руки.

— Доктор, прошу вас, — я указал на ребенка. — Взгляните.

Беверлей подошел к креслу. Я видел, как его взгляд мгновенно стал профессиональным, оценивающим. Он взял ребенка за запястье, проверяя пульс. Осторожно приподнял веко, заглядывая в зрачок.

— Хм, — пробормотал он. — Общая слабость, апатия, тремор…

Он что-то прикинул в уме, рассматривая ребенка, потом выпрямился и посмотрел на Элен с сочувствием.

— Увы, сударыня. Вряд ли я могу помочь. Если я прав, то это картина наследственной нервной горячки. «Порча крови», как говорят в народе. Очень печально.

Элен посмотрела на меня.

— А вы уверены, доктор? — спросил я.

Беверлей посмотрел на меня с легким удивлением. Ювелир оспаривает диагноз лейб-медика? Но он прекрасно помнил обстоятельства нашей первой встречи, поэтому не удивился.

— Уверен ли я? — Он задумался, — я видел десятки таких случаев. Это приговор.