Я принял предмет так, как секундант принимает шпагу перед дуэлью — бережно, с уважением. Это действие выходило за рамки простой починки. Это была демонстрация абсолютного контроля над ситуацией. Посыл читался так: проблема настолько ничтожна, что для ее решения достаточно дамской безделушки.

Вернувшись к столику, я намеренно не стал склоняться над ларцом, закрывая обзор спиной. Вместо этого я аккуратно развернул тяжелый корпус из эбенового дерева задней, глухой панелью к себе, но боковой гранью к публике. Идеальный ракурс: они видели мой сосредоточенный профиль, спокойные руки, но само «операционное поле» оставалось скрытым. Театральная интрига достигла апогея.

Пальцы левой руки легли на резной орнамент. Они скользили по дереву, считывая рельеф, пока не нашли искомую точку — крошечное отверстие в центре сложного завитка, замаскированное под естественную пору древесины. Я предусмотрел этот порт еще на этапе чертежей. Любая сложная кинематическая схема обязана иметь возможность для внешней юстировки без разбора корпуса. Аксиома. Мой «аварийный люк». Мой «черный ход».

Урок, выученный мной в другой жизни. Очень давно.

Едва подушечки пальцев нащупали микроскопическое углубление, реальность вокруг дрогнула и рассыпалась. Душный, пропахший воском и духами зал Гатчинского дворца исчез.

Меня швырнуло назад — или вперед? — в стерильный холод кондиционированного воздуха двадцать первого века. Дубай. Приватный демонстрационный зал в пентхаусе «Бурдж-Халифа». Я на пике, нагл, талантлив и самоуверен до идиотизма. На столе из черного стекла стоит «Галактика» — сложнейший механический планетарий из драгоценных камней, созданный по заказу нефтяного магната. Я лично вез его, уверенный в собственной гениальности.

Я помню тот парализующий ужас, когда при нажатии кнопки планеты отказались вращаться. Резкий перепад давления в багажном отсеке бизнес-джета сыграл злую шутку: вакуумная смазка загустела, микронный люфт исчез, и шестерни встали намертво. А у меня не было «черного хода». Конструкция была герметичной.

Мне пришлось, обливаясь потом под взглядом шейха и его свиты, поддевать крышку ножом, царапая полировку, и ковыряться в тончайшем механизме, как пьяному слесарю в забитом унитазе. Я запустил механизм, планеты закружились, но свою репутацию я в тот день едва не похоронил. Шейх заплатил, но больше никогда не делал заказов. В ту ночь, в номере отеля с видом на поющие фонтаны, я поклялся себе: любое мое творение, сложнее обручального кольца, будет иметь потайной доступ. Лазейку для Бога.

Урок был жестким и я усвоил его на всю жизнь. И сейчас этот опыт работал на меня.

Вернувшись в реальность, я вставил острый конец перламутровой шпильки в отверстие. Никаких резких, тыкающих движений. Я замер, прикрыв глаза, превращаясь в слух и осязание.

Весь мир — шепот вельмож, треск свечей, запах пудры — перестал существовать. Я ментально погрузился внутрь своего творения. Через тонкий металл шпильки я чувствовал «организм» машины, как опытный медвежатник чувствует пины в замке сейфа. В темноте корпуса, среди сотен деталей, я видел и воображал в сознании всю проблему: крошечный латунный стопор-флажок, сместившийся от тряски и упершийся в гребенку программного колеса.

Вот он. Я чувствую его сопротивление.

Теперь — одно-единственное, микрохирургическое движение. Вектор силы — строго перпендикулярно оси. Нажать. Легкий, упругий толчок.

Клик.

Едва слышный металлический щелчок. Звук детали, вставшей в паз, звук освобожденной пружины, готовой выплеснуть накопленную кинетическую энергию. Для моего уха этот тихий звук был симфонией спасения.

Я плавно вынул шпильку. Открыл глаза. Цветной и шумный мир девятнадцатого века вернулся на свое место.

Развернувшись к фрейлине, которая все это время не дыша следила за манипуляциями, я с глубоким, церемониальным поклоном протянул ей шпильку «рукоятью» вперед.

— Благодарю вас, княжна, — голос звучал торжественно. — Ваша помощь была бесценна. Вы спасли положение.

Она приняла заколку дрожащими пальцами, в ее глазах виднелся благоговейный трепет: в ее представлении она только что держала в руках магический жезл, а не костяную безделушку.

Я снова повернулся к ларцу. Снова тишина. Казалось, я слышу, как бьются сердца людей в первых рядах. Все ждали развязки. Был ли это просто красивый жест, блеф авантюриста, или магия действительно сработала?

Медленно я вновь занес палец над перламутровой кнопкой-раковиной. На этот раз — без сомнений.

И нажал.

На этот раз палец ощутил мягкое, податливое сопротивление. Тихий, маслянистый щелчок прозвучал как музыка. Крышка ларца, освобожденная от плена, плавно пошла вверх, описывая идеальную дугу, а затем, повинуясь скрытой системе рычагов, трансформировалась в вертикальный задник-ширму. Внутренняя поверхность, выложенная пластинами галиотиса, поймала свет люстр и вспыхнула.

Толпа ахнула. Сама по себе эта трансформация уже тянула на маленькое чудо механики. Но, глядя на свое творение, я чуть не выругался. Я быстро нажал на ракушку, «выключая» воспроизведение механизма.

Это было другого рода, но фиаско.

Агрессивное пламя тысяч свечей дворцовых люстр убивало мою задумку на корню. Избыточный внешний свет заливал ларец, создавая чудовищную пересветку. Вместо таинственных глубин зрители видели плоский, вульгарный блеск полированного камня. Хрустальные стенки, призванные быть невидимыми, ловили сотни паразитных бликов, превращая тонкую оптическую схему в слепящую, дешевую ярмарочную мешанину. Спектакль начался, но декорации были разрушены прожекторами.

Времени на раздумья не оставалось.

— Ваше Величество, — я позволил себе легкую улыбку. — Моя робкая воспитанница наконец-то согласилась покинуть свои покои. Однако, как и всякая истинная, утонченная красота, она не терпит назойливого, яркого света. Ее душа раскрывается лишь в интимном полумраке.

Выдержав театральную паузу, я вырзительно посмотрел на императрицу.

— Не прикажете ли… слегка приглушить свечи в этой части зала?

За спиной Марии Федоровны поперхнулся обер-камергер. Это была неслыханная, граничащая с безумием дерзость. Указывать монарху? Требовать изменить освещение на императорском балу ради какой-то коробки? Я рисковал достаточно сильно.

Но я видел, что Мария Федоровна уже попалась на крючок. Она была и зрителем, и в то же время чувствовала себя соавтором этого шоу. В ее глазах блеснул азарт. Я предложил ей сделать финал ее вечера незабваемым и она приняла вызов.

Медленный, исполненный царственного достоинства жест руки.

Бледный от возмущения обер-камергер, щелкнул пальцами. Приказ ушел по цепочке. Лакеи в расшитых ливреях бесшумными тенями заскользили по паркету, вооружившись гасильниками.

Пламя в ближайших канделябрах начало умирать. Огонек за огоньком, свеча за свечой. Зал наполнялся специфическим, горьковатым запахом горячего воска и дымка. Пространство сжималось. Золото и парча мундиров потускнели, лица дам смягчились, тени заплясали по стенам, превращая парадный зал Гатчины в таинственный грот.

Наступил момент истины. Теперь или никогда.

Я снова коснулся потайной кнопки. Механизм, взведенный и готовый, получил команду на перезапуск. Снова музыка.

В наступившем полумраке моя оптическая ловушка наконец захлопнулась. Система скрытых вогнутых зеркал и линз, бесполезная в ярком свете, начала жадно собирать рассеянные лучи оставшихся свечей, фокусировать их, прогонять через цветные призмы и бить точечно — в сердце композиции.

Малахитовое «море» ожило.

Камень перестал быть камнем. Он обрел глубину, объем и внутреннее свечение. Благодаря многослойному янтарному лаку, подсвеченному под острым углом, статичная поверхность превратилась в зыбкую, маслянистую толщу океанской воды. Казалось, волны действительно тяжело колышутся. Жемчуг и необработанные кристаллы кварца на стенках «грота» вспыхнули сотнями холодных, звездных искр, имитируя игру света в морской пене.