Annotation

Умереть в 65 лет, будучи лучшим ювелиром-экспертом...

Очнуться в теле 17-летнего подмастерья?

Судьба любит злые шутки. Мой разум — это энциклопедия технологий XXI века, а руки помнят работу с микронами. Вокруг меня — мир примитивных инструментов и грубых методов. Для меня — море безграничных возможностей.

Но, оказывается, не все так просто...

Ювелиръ. 1809. Поместье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Ювелиръ. 1809. Поместье

Глава 1

Ничего.

Второе нажатие на перламутровую раковину вышло более жестким, отчаянным. Результат — нулевой. Абсолютная тишина. Механизм мертв. Ларец, на который я поставил свою репутацию, будущее, свободу, саму возможность дышать этим морозным воздухом девятнадцатого века — превратился в дорогую и бесполезную коробку.

Тишина в зале изменила свою структуру: из почтительной и выжидающей она стала враждебной. Воздух звенел от сотен невысказанных насмешек. Акустика зала предательски усиливала каждый звук провала. Скрип чьего-то лакированного башмака. Нервное, сдавленное покашливание дамы в первом ряду.

И сквозь этот фон прорезался короткий, ядовитый смешок со стороны Дюваля. Француз даже не пытался маскировать его кашлем. Он пил мое унижение большими глотками, наслаждаясь каждой секунду этой катастрофы. «Друг»… плохой актер.

Подняв взгляд, я оценил полный масштаб бедствия. В глазах Оболенского пьяная эйфория сменилась гневом: князь поставил на меня весь свой дутый авторитет и теперь шел ко дну вместе с моим кораблем, понимая, что завтра станет посмешищем всего гвардейского корпуса. Но главный индикатор находился на возвышении. Улыбка Марии Федоровны не исчезла — это было бы полбеды. Хуже — она остекленела, превратившись в вежливую посмертную маску. Теплота во взгляде сменилась арктическим холодом разочарования. Государыня сделала ставку, позволила устроить шоу, и крупье только что сгреб ее фишки. Такое монархи не прощают.

А рядом Екатерина Павловна даже не пыталась держать лицо. На ее губах цвела усмешка, которую она едва прикрывала веером. Взгляд великой княжны транслировал без слов: «Я знала. Выскочка. Безродная пустышка. Собирай вещи в острог».

На мгновение меня накрыло удушливой волной. Это был животный, первобытный ужас человека, стоящего на эшафоте. В голове закрутился вихрь ярких образов: крах мастерской, опись имущества, долговая яма, звон кандалов, сырой каземат или, что еще хуже, позорное изгнание обратно в безвестность. Я уже видел завтрашние заголовки «Ведомостей», слышал едкие эпиграммы, расползающиеся по салонам как чума. «Саламандра сгорел на работе». «Механический конфуз».

Так. Стоп. Толя, соберись! Помутнение длилось ровно секунду. Достигнув пика, оно выгорело дотла.

Отставить истерику. Эмоции — в утиль. Дышать.

Глубокий вдох обжег легкие, кислород ударил в кровь, перезапуская мозг. Я не придворный шаркун, я ювелир. Я знаю, как работают вещи.

Мысли заработали четко.

Итак, диагностика.

Если бы лопнула главная заводная пружина, звук был бы похож на выстрел внутри корпуса. Если бы срезало зуб на передаточной шестерне или лопнул приводной вал — был бы характерный скрежет и хруст. Металл не умирает молча. Механика всегда кричит перед смертью.

Здесь же — абсолютная акустическая пустота. Кнопка утоплена, но цепь не замкнута.

Вывод? Это не поломка. Ничего не сломалось. Это механическая блокировка. Что-то физически не дает пусковому рычагу сдвинуться с места и освободить пружину барабана.

Причина? Анализ условий транспортировки. Я вспомнил последние полчаса. Сани прыгали на обледенелых ухабах по дороге в Гатчину, как бешеные. Вибрация. Тряска — главный убийца точной механики. Один из предохранительных стопоров — тот самый крошечный латунный «язычок», защищающий механизм от самопроизвольного пуска, — мог сместиться на долю миллиметра под действием перегрузки. И заклинить всю систему намертво. Он просто «закусил» основной вал.

Осознание принесло спокойствие, а за ним четкий план действий. Я знаю диагноз. Я знаю анатомию этого устройства до последнего винтика. И я знаю лечение.

Нужно переиграть ситуацию и сместить фокус.

Выпрямив спину и расправив плечи, я усилием воли стер с лица выражение растерянности. На губах заиграла легкая, извиняющаяся, почти застенчивая улыбка — маска. Сделав шаг назад от столика, я демонстративно дистанцировался от своего «капризного» детища, давая понять: я не боюсь его, я управляю им.

Я встретился взглядом с императрицей. Мой голос прозвучал с легкой иронией, без единой дрожащей ноты, легко гася начинающийся в зале змеиный шепот.

— Прошу покорнейше простить, Ваше Величество, — безупречно светский поклон, достойный лучшего дипломата. — Похоже, мое творение переняло человеческие слабости. Подобно юной провинциальной дебютантке на первом столичном балу, оно оробело от блеска стольких глаз, смутилось и впало в ступор. Ему требуется… особое приглашение.

По залу, начиная с первых рядов, прокатилась волна сдержанного смеха. Напряжение, готовое взорваться грандиозным скандалом, разрядилось в улыбки. Удачная, на грани фола, шутка сработала безотказно. Я мгновенно переквалифицировал технический провал в милую светскую неловкость, в пикантный казус. Лед на лице императрицы дал трещину. Она не рассмеялась в голос, этикет этого не позволял, но в уголках глаз мелькнула искра любопытства.

Она оценила ход. Я выиграл время. Теперь оставалось самое сложное — одним точным, невидимым ударом вернуть механизм к жизни.

— Позвольте мне… ободрить эту стыдливую особу, — продолжил я, со спокойной уверенностью, которую реально начал испытывать. Самовнушение — великая вещь.

Шарить по карманам в поисках стальной спицы или отвертки было бы верхом непрофессионализма — суетливый жест перепуганного ремесленника, пытающегося спасти шкуру. Я же превращал технический провал в элитный перформанс, импровизированный спектакль одного актера, следовательно, реквизит требовался соответствующий моменту. Изящный, женственный и неожиданный.

Мой выбор пал на ближайшую фрейлину — юную и скромную княжну Волконскую, насколько я помнил последние новости о свите императрицы. Воронцов успел провести краткий ликбез.

Девушка, чьи щеки пылали пунцовым цветом от волнения, явно переживала происходящее острее остальных, кусая губы.

— Княжна, не окажете ли честь, одолжив мне на мгновение ваше тайное оружие? — вопрос прозвучал мягко, сопровождаемый поклоном с легким налетом интимной доверительности.

Волконская вздрогнула, словно от удара током, и испуганно захлопала длинными ресницами, совершенно дезориентированная.

— Вашу шпильку, сударыня, — пояснил я, добавляя в улыбку чуть больше тепла. — Поверьте мастеру: иногда для самого сложного замка требуется самый изящный и нежный ключ.

По залу вновь прошелестел смешок, но теперь в нем не было яда — некое одобрительное оживление. Градус напряжения падал. Краем глаза я заметил, как императрица, кокетливо прикрыв губы веером, что-то с улыбкой шепнула соседке. Внимание монаршей особы было захвачено. Теперь они зрители в ложе. Екатерина Павловна подалась вперед, прищурившись: она пыталась разгадать мой маневр. Дюваль же скривился, будто раскусил лимон: француз-прагматик не понимал, какую комедию я ломаю и зачем мне дамская бижутерия.

Княжна, окончательно смутившись, но повинуясь едва заметному жесту государыни, дрожащими пальцами извлекла из своей высокой, сложной прически длинную перламутровую шпильку. Покраснев еще гуще, она протянула ее мне.