Она судорожно сглотнула. Взгляд блуждал по стенам, но она видела сейчас не шелковые обои, а ту мизансцену, что разыгралась здесь пару часов назад.

— Он сдал, Григорий. Очень. Раньше напоминал монолит, скалу. Теперь же… высохший каркас. Дорожный плащ, под ним — я заметила — потертый мундир старого кроя. Опирался на массивную трость, и рука тряслась так, что трость выбивала дробь по паркету. От него несло… тленом. Однако глаза… — Элен передернуло. — Глаза прежние. Он смотрел на меня без раскаяния. Впрочем, пришел он не один.

Пауза затянулась, ей нужно было набрать воздуха в легкие.

— За его спиной прятался мальчик. Совсем кроха, лет шести-семи. Дешевый дорожный костюмчик, вид затравленного зверька, взгляд в пол. Отец положил ладонь ему на плечо и вытолкнул вперед. «Познакомься, Элен, — заявил он. — Это Николя. Мой… сын».

Губы женщины искривила уродливая усмешка, больше похожая на гримасу боли.

— «Мой сын». Оцени иронию. Незаконнорожденный ублюдок от какой-то дворовой девки. Поздний грех. Живое доказательство того, что даже на краю могилы он продолжает создавать хаос. На мой вопрос «зачем?» он ответил прямо. Старик умирает. Врачи отмерили ему пару месяцев. А приехал он вовсе не каяться, а требовать.

Вскочив с дивана, Элен заметалась по комнате, напоминая тигрицу, запертую в тесном вольере. Я присел в кресло.

— Он припомнил все… и ту ночь, мужа, эшафот, от которого меня уберег. «Я закрыл свой долг, — заявил он. — Твоя свобода и молчание стоили мне состояния и покоя. Теперь время платить по долгам».

Остановившись посреди комнаты, она уставилась на меня.

— Он требует, чтобы после его смерти я взяла мальчишку на попечение. — Голос звучал механически. — Воспитание, свет, будущее — полный пансион. Денег обещал.

Очередная пауза, и снова эта жуткая кривая улыбка.

— Аргумент убийственный: «Он — моя кровь. Следовательно, и твоя. Нравится тебе или нет. Кроме тебя у меня никого не осталось».

Тут она рассмеялась. Звук был лишенным намека на веселье — так лопается перетянутая струна. Смех на грани истерики.

— Никого не осталось! — выкрикнула она. — Вспомнил о дочери! Вспомнил, когда припекло пристроить плод своего блуда! Когда понадобилась элитная гувернантка для бастарда!

Руки Элен то сжимались в кулаки, то бессильно разжимались, пока она вновь начала мерить шагами комнату.

— И он бросил его здесь. Представляешь? В моем доме! — дикий взгляд обвел пространство, словно оно было осквернено. — Заявил: «Оставляю на пару дней. Привыкайте». Развернулся и уехал. Обещал вернуться. Просто ушел, а этот… ребенок остался стоять посреди гостиной, как кукла. Даже не плачет.

Глядя на сгорбленную фигуру Элен, я осознавал истинный масштаб катастрофы. Старик разыграл партию ее унижения. Прошлое, так тщательно замурованное под фундаментом ее блестящего салона, под броней цинизма и маской «черной вдовы», дало трещину.

Человек, отвергший ее как бракованное изделие, боявшийся собственного творения, вернулся. О покаянии, разумеется, речь не шла. Цель визита оказалась прагматичной и циничной: взвалить на дочь свой последний грех, свой стыд, живую, никому не нужную обузу. Просьба позаботиться о ребенке была вершиной айсберга. Главный посыл заключался в напоминании о том, что ты такой же бастард, Элен. Порченая кровь. Ошибка благородного семейства. Элен воспринимала своего брата как прощальную, виртуозную месть отца за то, что она выжила, стала сильнее и пугала его до самой гробовой доски.

Да уж, страсти какие…

— Элен, успокойся, — я встал и подошел к ней, осторожно взял за плечи. — Это ужасно, я понимаю. Но это же не конец света.

Я пытался говорить спокойно и рассудительно, стараясь нащупать в этом хаосе эмоций хоть какую-то точку опоры.

— Мы найдем для мальчика хороший пансион, вдали от Петербурга. Наймем гувернеров. Он получит образование, будет обеспечен до конца своих дней. Тебе не придется даже видеть его, если ты не захочешь. Это же решается, Элен.

Она посмотрела на меня. В ее глазах была такая безысходность, что мои слова показались мне жалкими.

— Решается? — она горько рассмеялась Ее смех прозвучал, как треск ломающегося стекла. — О, Григорий, если бы все было так просто. Ты не понимаешь. Ты не знаешь самого страшного.

Она вырвалась из моих рук. Прошла к камину, где еще тлели угли, и с силой уперлась лбом в холодный, полированный мрамор каминной полки. Было видно, как дрожит ее спина.

— Он сказал мне, — прошептала она голосом, лишенным жизни. — Отец. Он сказал это не просто так, не мимоходом. Он подошел ко мне вплотную, заглянул в глаза. Он наслаждался каждым словом. Он сказал, что мальчик… «испорчен».

Я удивленно посмотрел на Элен.

— Что значит «испорчен»? — я нахмурился. — Он болен?

— Хуже, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Гораздо хуже. Это «порча крови». Фамильная. То, о чем в нашем роду всегда шептались в темных углах. То, чего боялись больше чумы и больше разорения. «Слабость нервов», «помрачение ума»… Безумие. Оно передается из поколения в поколение, как проклятие. Мой дед… он закончил свои дни в запертой комнате, разговаривая с тенями. Его сестра бросилась в реку. Это… это в нас.

Она говорила, и я слушал, и ее слова рисовали картину какого-то готического романа ужасов.

— Он привез его сюда не из-за отцовских чувств, — ее голос сорвался. — Он привез его сюда, чтобы показать мне живое доказательство. Сказать без слов: «Смотри. Вот он. Такой же, как ты. Такой же, как все мы. От этого не убежать. Это в твоей крови. И тебя это тоже ждет». Он притащил его, чтобы я посмотрела в лицо своей собственной судьбе.

Я хотел что-то сказать, но оборвал себя на полуслове. Кажется я начинаю понимать. До меня дошло. Дело было не в мальчике. Не в деньгах, которые потребуются на его содержание. Не в скандале, который разразится, если кто-то узнает о таком бастарде в ее доме. Все это было вторично. Мелко.

Я смотрел на ее спину и видел то, чего она боится. Будто ужас человека, заглянувшего в зеркало и увидевшего там не свое отражение, а медленно разлагающийся труп. Приговор, от которого нет спасения. Жуть.

Вся ее сила и воля. Вся ее империя, построенная на уме и железном самообладании, — все это рушилось из-за одного-единственного слова — «порча». Это был страх за будущее. Страх, что однажды эта тьма проснется и в ней. Она боялась, что если она когда-нибудь решится на самое сокровенное — родить своего ребенка, — она передаст ему это проклятие и он будет обречен его на ту же участь, что и этот несчастный мальчик. А папаша-то у нее редкостная сволочь.

И, конечно, социальный ужас. Я представил себе, как слух поползет по Петербургу. «А вы слышали, у мадам Элен… дурная кровь». Ее салон опустеет за один день. Никто не захочет пить чай из рук представительницы «проклятого» рода. Все ее враги — а их у нее было предостаточно — получат в руки несокрушимое оружие, чтобы уничтожить ее. Не ее дело, а ее саму, ее суть.

— Где он? — спросил я тихо.

Она махнула рукой на дверь, ведущую в соседнюю комнату. Я направился туда. Не знаю зачем. Простое любопытство? Не могу объяснить. Тот случай, когда интуиция важнее логики.

Комната была небольшой гостевой спальней, в ней было холодно и неуютно. Пахло пылью. В глубоком кресле у окна сидел мальчик. Он был еще меньше, чем я его себе представил. Светлые, белесые волосы, тонкая шейка, огромные, серьезные глаза на бледном лице. Худой до невозможности. На нем был дорогой костюмчик, но сидел он на нем мешковато, словно с чужого плеча. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. У него был заметен легкий, но постоянный тремор — пальцы мелко подрагивали. Взгляд был апатичным, отсутствующим.

Я подошел и опустился на корточки рядом с его креслом, стараясь двигаться плавно, чтобы не напугать его. Он даже не поднял головы. Было ощущение, будто его мир был сжат до размеров узора на старом персидском ковре, в который он так пристально всматривался.

— Здравствуй, — сказал я как можно мягче. — Меня зовут Григорий.