Поднимаясь вверх, проводя языком, целуя низ живота, грудь, шею, оказывается около губ, скользя руками по спине. Она чуть сильнее притягивает его, и он наклоняется к ней, опускаясь с ней на простынь. Ника чувствует его тяжесть, жар от тела и ощущает, как он медленно входит в нее, плавно двигаясь телом. Она начинает раскачиваться в такт его движениям. Он берет ее за руки, прижимая ладони своими, и привычный разряд тока разносится по всему телу.

- Ты невероятный, - шепчет она ему.

Его движения становятся все интенсивней, они дышат одинаково даже сейчас. Она ощущает, как на его спине выступают капельки пота, обхватывает его ногами за талию, впивая в кожу пальцы, ощущая приближение сладостной минуты. Он издает стон и сжимает ее сильнее, следом за ним стонет она, ощущая волны наслаждения по всему телу. Чувство сладости наполняет каждую клеточку. Она так давно мечтала об этом. Егор улыбается и целует ее.

- Я не знал, что это может быть так, - еле шепчет он.

Они лежат в объятиях друг друга, не стесняясь влажных тел.

Через несколько минут Ника чувствует его твердую плоть у себя на бедре. И игра продолжается. Под утро они засыпают. Он - сильно прижав ее к себе, как будто боясь отпустить, она - обнимая его руки.

Ника просыпается, старается аккуратно вылезти из его объятий и идет в ванну. Он тут же вскакивает, с криком:

- Что случилось? Я хочу знать. Ты куда? - Егор привстал с кровати и смотрит на нее.

Она смеется, говорит, что через минуту вернется. Приходит к нему. Он прижимает к себе и снова проваливается в сон.

30.03.

Первые лучи солнца робко прокрадываются в комнату, золотят край подушки и спутанные волосы на его плече. Она все еще в его объятиях, в этом надежном и таком родном коконе. Легко, чтобы не разбудить, касается губами его плеча. Он что-то неразборчиво бормочет во сне, переворачивается на спину, освобождая ее.

Вот он, долгожданный момент. Она, как кошка, бесшумно соскальзывает с кровати. Пока он спит — можно успеть почитать. На цыпочках проходит в коридор, выуживает из сумки потрепанный томик и, прижав его к груди, возвращается в гостиную. Забирается под одеяло на диване, свернувшись калачиком в полосе утреннего света.

- Мрр… Что затеяла? - раздается сонный голос. Он приоткрывает один глаз, полный недоумения и детской обиды, что его оставили одного в постели.

- Спи, - ее голос звучит как ласковая колыбельная. - Я просто немного почитаю. Только немного.

Проходит час, наполненный шелестом страниц и его ровным дыханием из спальни. Наконец он поднимается, и в квартире раздаются жизнерадостные, фальшивые напевы. Дверь в ванную захлопывается, а ей уже не сидится. Пока он в душе - можно устроить сюрприз.

Вспоминает про ту самую рыбу, которую они вместе разделывали вчера, смеясь и обнимаясь. Находит сковородку, и масло зашипело на раскаленной поверхности. Аккуратно укладывает стейки - они встречают жар дружным, аппетитным треском. Рядом закипает вода для риса, на столе уже ждут купленные им на рынке яркие овощи. Из-под шума воды в ванной пробивается его голос — он поет что-то беззаботное и очень громко. Она улыбается.

Рыба готовится удивительно быстро - за несколько минут кухню наполняет восхитительный аромат.

И тут он выходит. На мгновение она замирает с тарелкой в руках. Он стоит в дверном проеме, обмотанный полотенцем, с мокрыми волосами и сияющей, как это утро, улыбкой.

- Ого, - говорит он, обводя взглядом накрытый стол и ее, немного смущенную, но довольную. - А что это тут у нас?

Он подходит, обнимает ее за талию и прижимается мокрой щекой к ее виску.

- Пахнет счастьем.

Ника слышит, как он вдыхает аромат ее волос и целует. Она поворачивается к нему, забывая, что на плите кипит вода.

- Что ты хотел с ними сделать? - спрашивает она, показывая на овощи.

- Потушить с рисом, - он надевает штаны, оставаясь с голым торсом.

Егор бросает пакетики риса в воду, а она достает тарелки, раскладывая рыбу и вынимая вчерашний салат.

Завтракают, обсуждая, как сегодня пройдет день. Звонит отец и спрашивает, когда они придут. Егор говорит, что им нужно десять минут, и они быстро одеваются.

- Предложи ему зайти позавтракать, - Ника обнимает Егора.

- Хорошо, сейчас схожу за ним.

Она провожает его. Целует возле двери и идет готовить овощи.

Тридцать минут спустя в квартире раздается звонок в дверь, а следом - сдержанный мужской говор. Двое мужчин входят в квартиру. Она смотрит на отца.

Он стоит на пороге, высокий и подтянутый. Время и заботы не согнули его, а лишь отчеканили черты лица еще резче и посеребрили волосы — теперь они идеально белые, как первый снег. Прямоугольные очки-«хамелеоны» на его переносице уже начинают темнеть от яркого света в прихожей. В его скулах, в разрезе глаз угадывается ее собственное отражение, словно кто-то взял ее мягкие черты и вывел их твердым, уверенным резцом. Он гладко выбрит, и эта аккуратность еще сильнее оттеняет легкую, брутальную небрежность Егора. Он одет в черную кожаную куртку, такую же темную футболку и синие джинсы. «Любовь к черному - это семейное», - мелькает у нее в голове, и она автоматически отступает вглубь прихожей, давая мужчинам возможность раздеться.

Он представляет их. Отец ведет себя так, будто ничего странного в их ситуации нет, и он частенько заходит к ним на завтрак.

За столом устанавливается свой ритм: Егор потягивает апельсиновый сок, отец с деловым видом, но явным удовольствием пробует рыбу. Ника вскипятит воду, заваривает отцу крепкий чай и садится, наблюдая.

Они обсуждают предстоящий ремонт ее машины. Говорят, о запчастях, болтах, стоимости работ. Этот чисто мужской, приземленный разговор удивительно успокаивает. Она уже мысленно возвращается к книге и тишине, но Егор, словно почувствовав это, мягко, но настойчиво просит:

- Поедем с нами?

Не отвечая, она окидывает взглядом стол. Смысла сопротивляться нет. Пока мужчины доедают и собираются, она быстро и почти беззвучно моет посуду, накидывает первую попавшуюся куртку и выходит в подъезд первой, вдыхая прохладный воздух, чтобы немного прийти в себя.

На улице мартовское солнце топит последний лед, и день, вопреки прогнозам, выдается по-настоящему теплым. Близится полдень, и двор оглашается визгом ребятни, делящих редкие, оттаявшие качели. Подойдя к ее не первой молодости машине, отец делает последнюю, глубокую затяжку и, прищурившись, аккуратно раздавливает окурок о бордюр. Место водителя безоговорочно занимает Ника — машина-то ее. Отец устраивается рядом, на пассажирском, готовясь указывать дорогу в лабиринте гаражных кооперативов. Егор юркает на заднее сиденье, почти исчезая среди сдвинутых кресел и груды сваленных туда же зимних колес — планировали за одно и «переобуться».

По пути заезжают к бабушке Егора за ключами от гаража. Мужчины скрываются в подъезде, а Ника, оставшись одна, разворачивает машину на узком пятачке и замирает в ожидании, слушая тиканье двигателя, остывающего после короткой поездки. Первым возвращается отец, легко впрыгивает на свое место и тут же, с какой-то мужской непосредственностью, принимается живо рассказывать о встрече: что говорила бабушка, как выглядела парадная. Егор выходит на пару минут позже, слегка запыхавшись, и снова погружается в свое колесное укрытие.

Дорога к гаражному массиву оказывается царством межсезонья. Асфальт тут давно сдался под натиском стихии. Путников встречают поля рыхлого, грязного снега и огромные лужи-озера, растянувшиеся на полдороги. В их темной, почти черной воде, как в гигантских зеркалах, отражается синее-синее мартовское небо с плывущими по нему пухлыми облаками. Ника, сжав руль чуть крепче, неуверенно подкатывает к одной такой водной преграде, размеры которой внушают сомнение, и замирает в нерешительности. Машина тихо урчит на холостых, а ее отражение в воде колышется, смешиваясь с небом.