Проехав уже минут двадцать по окрестностям, так и не подъехав к церкви, они удивляются, что кружатся вокруг одного и того же места и никак не могут попасть. Кто-то сверху сжалился на ними и посылает им путника. Он объясняет дорогу. Теперь уже подъезжая они смотрят на часы - получилось полтора часа вместо двадцати минут.

Народу очень много, люди приезжают в это место с разных концов Беларуси и разных стран. Славится оно своим старцем, который словом своим помогает людям. Они слушают службу. Сбоку, почти всю службу, громко кричит ребенок. Она понимает, что нужно учиться спокойствию и не обращать внимания, не раздражаться. У нее получается, хоть и сильно бьет по ушам. Они стоят в очередь к исповеди. Разговаривают с батюшкой. Ничего нового он не сказал, лишь прописные истины. Что даже общение с чужим человеком, вносит смуту в разум.

Служба идет своим вечным, размеренным ритмом. И рядом, почти не умолкая, громко кричит ребенок. Раньше этот звук вбил бы ей гвоздь в виски, заставил бы злиться и роптать. Сегодня она принимает это как еще одно испытание. «Учись спокойствию,» — шепчет ей что-то внутри. «Учись находить мир не в идеальной тишине, а в сердцевине хаоса». Она дышит, сосредотачивается на песнопениях, и раздражение медленно отступает, уступая место усталому, но настоящему смирению.

Очередь к исповеди. Сердце колотится. Что она скажет? Как назовет эту связь, эту «страсть», которая окольцовывает ее сердце, но прикована к чужому законному обручальному кольцу? Как признается в ночных разговорах, которые стали для нее молитвой и грехом одновременно? Батюшка выслушивает сдержанно. Не бросает громов с небес. Произносит прописные, но оттого не менее истинные слова: общение с тем, кто несвободен, вносит смуту в душу, сеет беспокойство, отдаляет от Божьего покоя. Она знала это. Но услышать здесь, в полумраке, наполненном запахом ладана и свечного воска, — иное. Это не осуждение. Ее душа больна смятением, и причина ясна.

Стоя на службе, она не просто слушает слова молитв. Она взывает. Вопреки правилам, поверх голов, прямо к куполу, ввысь: «Помоги. Не прошу сделать так, как я хочу. Укажи путь. Дай сил либо уйти, либо принять со всей тяжестью последствий. Я хочу не страсти, а «семьи». Освященной, чистой, построенной на правде. Научи любить правильно или… отпусти эту любовь». Это не просьба о счастливом конце. Это молитва о «воле», чтобы принять любой конец как правильный.

Выйдя из храма на ослепительное солнце, она не чувствует мгновенного просветления. Напротив. Внутри рождается тяжелая, кристальная ясность. Так, как сейчас, продолжаться не может. Грех — не в чувствах. Грех — в нерешительности, в жизни в подвешенном состоянии, где страдают все: она, он, незримая женщина по ту сторону его жизни. Дух, искавший утешения в стенах храма, получил не утешение, а призыв к действию. К чистоте. Даже если эта чистота будет выглядеть как разрыв.

В кафе, отодвинув тарелку, она пишет ему.

И это уже не эмоциональная вспышка: «Ты женат. Я не хочу такого общения.» Она пишет, что ей очень круто с ним, и он это знает, но она так не может. И начинать что-то новое нужно, когда расставлены все точки со старым. Пишет, что ей нужно все и сразу, а не по чуть-чуть и когда-нибудь. Отправляет.

Тотчас вскочила: «Меня же Аня ждет! Мне к парикмахеру!»

В салоне девочки, видя её бледное, напряжённое лицо, без лишних слов принесли «чай» — виски в большой кружке, и тарелку с шоколадными конфетами. «Лечебный комплекс», — хитро подмигнула мастер. Ника выпила обжигающий глоток, и сладковато-горький вкус разлился теплом. Стало легче. Немного. Она болтала о мужчинах, о странных поворотах судьбы, смеялась через силу.

Позвонила Наташа: «Мне хреново. Купи чего-нибудь». По дороге Ника зашла в магазин, взяла водку и апельсиновый сок. «Коктейль «Отчаяние», — с горькой усмешкой подумала она.

Вечер. Они на кухне. Опять разговоры о мужчинах и о том, что они делают с нами. Наташа поругалась с Педро. Ответа на сообщение не приходит.

Они пьют, и когда ни спиртное, ни сигареты уже больше не лезут, шатаясь отправляются спать. Жара. Из окна доносятся взрывы салюта. Где-то праздник.

Уже двадцать два часа.

Прилетает смс с записанной студийной песней.

Пишет, что вас пап не работает. Только всплывающие сообщения.

Она интересуется прочитал ли он ее сообщение?

Он: «Тоже хочу много и сразу».

Их диалог в мессенджере превращается в странную, цифровую духовную беседу.

Он: «Женат «до поры».

Она слышит в этом не надежду, а новую ловушку для души. «До поры» — это отсрочка, компромисс, в котором тонет ясность.

Она предлагает самый аскетичный, самый трудный путь.

Она: «Правильнее не продолжать. Остановиться. Если чувства настоящие — они выдержат тишину и расстояние. Тогда и будет видно».

Это решение, рожденное не из страха, а из стремления к целостности. Чтобы ничего внутри не мучило, не раздирало на части Божий покой и человеческую страсть.

Ника пишет, что его несвободное положение не дает ей покоя.

Он: «Это слишком сильные чувства, что бы «до поры» могли куда-то бесследно исчезнуть. Вчера напился со всего этого, и искал уже билеты до Бреста.

А утром ему задали вопрос: на хрена ему билеты в Брест»?

Ника вспоминает свою вчерашнюю встречу с бывшем мужем и пишет ему.

Она: «Насмотрелась на гордость, эгоизм, самовлюблённость, страх и отсутствие моральных принципов. Поэтому сейчас хочу, что бы рядом был человек способный принимать решения и совершать поступки, отвечать за сказанные слова. В котором есть внутренний стержень и определенные жизненные ценности.

А вопрос про «на хрена билеты в Брест?» Это очень хороший вопрос. И на него нужно самому себе ответить»

Уже засыпая, проверяет почту. Видит от него письмо с пометкой «ночные думы».

Немного удивляется, читает:

Я райских яблок не успел вкусить плоды

Я лишь дотронулся до них так осторожно

Хочу сказать тебе сказать последнее «прости»

Всё это было так до боли невозможно

Как в первый, увидев я тебя застыл

И сердце с трепетом в груди моей сжималось

И помню, как на первых нотах я поплыл

А ты сидела рядом нежно улыбаясь

И время словно застывало как вода

Мы не могли сомкнуть друг с друга свои взгляды

Не понимал, как уходить нам всем пора

Но были мы с тобою этому не рады

И ночь за ночью думал о тебе

Как далеко ты от меня и недоступна

Но вот опять пришла ко мне во сне

И я пишу тебе проснувшись с добрым утром

Глава 18.

14.08

Утро. Эмоции еще держат. Ее гложет желание написать Егору.

Простой, физический голод по контакту, по подтверждению, что вчерашний тяжелый разговор не стал концом.

Он когда-то спрашивал про ее дом, тот самый. Она обещала показать. Промедление казалось тогда кокетством, а теперь выглядит как последняя ниточка. Она решает отправить фото.

Ответа нет.

День протекает быстро, механически. Она решает вопросы с машиной, говорит с Наташей, и снова все разговоры сводятся к мужчинам, к этой чертовой запутанности чувств, которая, как сорняк, душит все другие мысли. Они смеются сквозь зубы: «Мы бы давно мир покорили, если б не они». Но переключиться невозможно. Мозг, привыкший к его ночным сообщениям, к постоянному диалогу, теперь, в тишине, блуждает в пустоте, натыкаясь на одни и те же вопросы.

Ника радуется, что в отпуске, но уже забыла, зачем он ей был нужен. Все планы — написать, спланировать — размываются в тревожном фоне ожидания.