Глава 16.
12.08.
Ей казалось, что этот день она будет помнить всегда. Каждую деталь, каждый вздох, каждый укол боли. Он начинался так обманчиво обыденно.
Утро в стандартном режиме. Стакан теплой воды. Душ, смывающий остатки вчерашнего пьяного бегства. Завтрак, который она ела, не чувствуя вкуса.
Проснулась Наташа, и они снова ушли в философские дебри за чашкой чая. Говорили о странных совпадениях, о неслучайных случайностях, о Вселенной, которая будто играет с ними в жестокую игру. О бумеранге событий. Обсуждали самую горькую странность судьбы: как она сводит с людьми, которые кажутся идеальными отражениями твоей души, но при этом «недоступными». В силу положения, обязательств, или собственных ограничений. Вечный вопрос: как быть? Что в этом мире правильно? Они пришли к выводу, что все загнаны в рамки. В рамки общественных стереотипов, в рамки собственных страхов. И Ника чувствовала эти рамки как железные прутья клетки.
За этими разговорами Ника собирается ехать в город, в котором прошли почти двадцать лет жизни.
Город, который дал все и так же быстро это забрал. Внутри бурлит адреналин. Задается вопросом, зачем она решила ехать? Что хочет увидеть или узнать? Что ожидает?
У нее нет ответа на эти вопросы. Но она чувствовала острую необходимость приехать.
Ей очень хотелось увидеть человека, который так с ней поступил, посмотреть ему в глаза. Она ехала к бывшему мужу. В дом, который они стоили вместе, в котором вырастили старших сыновей и родился младший.
Кровь закипает, хочется поддержки.
Она пишет: «Егоооор».
Ответа не было. После вчерашней дороги в Москву он, вероятно, спал. Она выехала, решив послушать его песню, ту, что он записал. Может, станет спокойнее. Но песня играла, а эмоции не переключались. Они накрывали с головой, как цунами.
Потом он все же позвонил, извиняясь, что только проснулся. Голос был сонный, теплый. «Поговори со мной, пока я еду,» — попросила она.
Он интересовался, как она. Ника пыталась описать неописуемое — кашу из страха, злости, боли и странной решимости. Они болтали о ерунде, чтобы занять чем-то ее ум. Спокойнее не становилось, но мозг переключился, и это было маленькой победой. Недалеко от города она свернула в лес, отключила Егора — связь и так пропадала. Дальше — тишина.
Она любила такое состояние. Когда мыслей нет, а есть только гулкая, звенящая пустота и стук собственного сердца в такт колесам. Проезжала знакомые улицы, повороты, дома. Вот ее дом. Чужой. Она заехала во двор, выключила двигатель. Минута тишины, которая длилась вечность. Она постучала.
Он вышел. Вася. Не удивился. Совсем. «Привет.» — «Привет.»
«Не пригласишь в дом? Не угостишь чаем?»
«Пошли, я тебя с Машей познакомлю,» — бросил он через плечо.
Он представил их. Новая женщина в ее доме сидела на кухне уверенно, не собираясь уходить. Хозяйка.
«Не могу сказать, что рада видеть тебя здесь. Но здравствуй,» — выдавила Ника.
Она попросила Машу выйти, дать поговорить. Та поднялась, ушла. Но бывший муж жестом указал в зал: «Поговорим тут.» Спросил, зачем приехала. Она попросила отдать детские вещи: книжки, игрушки, одежду.
«Сейчас ничего не отдам. Дети привезут, когда соберу,» — сказал Вася ровным, бесстрастным голосом.
«Дай мне собрать самой. Я знаю, куда что складывала.»
«Тебе нечего делать в этом доме. Ходить, рыскать, высматривать. Я ничего тебе не отдам. Ты ничего не заслужила. Есть еще вопросы?»
Вопрос нашелся сам. Она огляделась. «А где стол? Который мама делала?» Огромного стола из ясеня, лавок, стульев, за которым собиралась вся их когда-то большая семья, — не было. На их месте стояла чуждая, безликая мебель.
«Подарки от тещи мне не нужны. Выкинул на помойку.»
Слова ударили, как пощечина. Выкинул. Как мусор. Как их прошлое.
«Разбуди сына. Я поговорю.»
«Не буду.» В его глазах читалось только одно: уходи.
«Тогда вопросов нет.»
Она развернулась, чтобы уйти. И на пороге обернулась в последний раз. Спросила то, о чем думала все эти месяцы, что было последним символом, якорем той жизни:
«Отдай мне, пожалуйста, обручальное кольцо.»
Он даже не помедлил. «У меня его нет. Выкинул.»
Она вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
Позже, уже мчась по трассе обратно в Брест, она врубила на полную кавер Казлитина на песню Шамана. Хриплый, сорванный голос орал в наушниках: «Я вдыхаю этот воздух… и мне другого не нужно! Я такой, какой есть, и меня не сломать!»
Она кричала вместе с ним, пока хватало дыхания, пока горло не свела спазма. Она кричала в ту пустоту, что образовалась внутри после того визита. После того, как увидела, что ее прошлое — не просто умерло. Его «выкинули на помойку».
Стол, кольцо, память, любовь — все в общей куче мусора.
В Бресте она отключила все чувства. Душ. Долгий, под ледяными струями. Она ловила воду ртом, как утопающая — воздух. Тишина после крика. Полная, абсолютная.
Пришла Наташа. Они молча раскупорили бутылку вина. Потом пошли за второй. Алкоголь и разговоры о чужом счастье Наташи с Педро были слабым болеутоляющим.
Звонил Егор. Она не отвечала. Ее состояние было таким хрупким, что любой, даже его голос, мог разбить его в дребезги. Он звонил на второй номер. Писал: «Как ты? Ничего не случилось?»
Ближе к полуночи, когда вино и смех Наташи немного разогнали лед в душе, она нашла в себе силы отправить ему что-то красивое и печальное — клип Hauser «Wicked Game». Игру, в которую она, казалось, играла со всей своей жизнью.
Он ответил мгновенно. Прислал видео с танго из фильма. Страстное, неистовое. «Звонил тебе повсюду. Где ты?»
Они с Наташей сравнили два видео — меланхоличную виолончель и огненное танго. Такие разные эмоции. Как и люди. Ника нашла и отправила ему фото «Переулка Счастья» которое они делали вместе.
«Отныне это наше место,» — написал он.
Она улыбнулась впервые за день.
Он ответила про танго: «Повторим. Хотя я в танцах медведь.»
И добавил: «А страсти раньше не было. А сейчас есть.»
Он: «Если я позвоню, ты ответишь?»
Она: «Да.»
И он вышел в ночную Москву. Они сели с Наташей за стол, и Ника перешла на видео-звонок. Представила подругу. Он, гуляя по освещенным огнями пустынным улицам Москвы, они — допивая вино на кухне в Бресте. Наташа, наблюдая за ним, шептала ей: «Хороший мальчик. Видно же.» Они говорили час. Обо всем и ни о чем. О Москве, о Бресте, о музыке, о том, как странно и правильно они сейчас чувствуют эту связь через сотни километров. Потом поняли, что пора спать. Попрощались.
С Наташей решили: завтра — в церковь. Надо смыть этот негатив, этот осадок предательства и боли, что привезла она из своего прошлого дома.
И уже почти под утро, когда эмоции и остатки алкоголя окончательно стерли острые грани, она отправила ему простое: «Скучаю.»
Они переписывались еще минут двадцать. В полчетвертого утра пришло его фото. Он сидел где-то на ступеньках, рядом — большая лохматая собака. За кадром — шум и музыка.
«Все ушли в клуб. Я остался.»
Глава 17.
13.08.
Звонит будильник. Они встают. Наташа пытается разбудить себя кофе. Выезжают ранним утром, начиная его с поисков банкомата, чтобы снять наличные.
Выезжают на трассу. Навигатор показывает ехать двадцать минут. По дороге проезжают озера рыбхоза. Выходят и любуются гладью просыпающихся водоемов, легким туманом над водой, плескающейся рыбой. Озер два, делают несколько фото, едут дальше. Подъезжают к нужной деревне, и навигатор начинает их крутить по полям.
