И там, где можно было промолчать, сгладить, она взрывалась - резко, несправедливо, словно сухая спичка о коробок. Потом сгорала от стыда, но остановиться не могла.

Она не понимала, что происходит. Внутри неё шла война на уничтожение, и обе армии были её собственными. Одна - сердце, измученное и верное, что бредило им. Оно тосковало по его запаху на подушке, по смеху, растворяющемуся в темноте, по его рукам, которые чувствовали её как никто. Она мечтала о нём - отчаянно, физически, каждой клеткой, предательски оживляющейся при звуке его имени.

Другая - разум, холодный и чёткий, что кричал о законной семье. О доверии, которое не нужно ежечасно подтверждать. О будущем, которое не строится на зыбком песке мимолётных встреч. О тишине, в которой нет места тревожному ожиданию нового исчезновения.

Эта борьба не давала победителей - только выжженную землю её души. Она изматывала Нику до нервного истощения, лишала сил, крала сон. Она чувствовала себя загнанным зверем, который мечется между двумя огнями, понимая, что любой выбор - это рана, и любое убежище - лишь иллюзия.

Он просто не написал «Доброй ночи» и ее понесло.

Она: «Доброго утра, мой дорогой! Отличного и легкого дня тебе!

Раз у тебя не нашлось двадцати секунд на написание: «доброй ночи, любимая», напишу я.

У меня-то время всегда есть) Ваш район последнее время стал неблагополучным по отключению света. На моей памяти это уже 4 раз.

Видимо, твоя сильная энергетика влияет, даже на электричество. Что ж, ранняя ночь это прекрасно. В ней есть свои плюсы) Я рада, что тебе все же пришлось исполнять «супружеский долг», поставив телефон в авиарежим. Отвлекаться в процессе на мои смс, это моветон). Опять же, качественный секс полезен для здоровья, а у тебя палец - тебе нужно лечиться. Наверное, очередной раз тебе пришлось доказать, что «между нами ничего не было, и эта интрижка закончилась год назад)» Ну, я думаю, ты умный мальчик и с таким заданием ты справляешься уже легко. Всегда восхищалась твоим умом, и смекалкой, ты же знаешь) Всю ночь ты боролся, не покладая сил, а потом уставший, спал, как младенец. Я так переживаю за тебя, и думаю, как бы тебе помочь, вновь набраться сил, чтобы ты продолжил свою борьбу «за светлое будущее» Ведь вся жизнь мужчины - это подвиг, а ты такой смелый, такой герой! Утром проснулась и была так рада, что что могу дозвониться до человека, которого люблю, всегда. И ночью, и днем.

А потом вспомнила, что это не про тебя) Ты хранишь и защищаешь - поэтому у тебя «авиарежим, скрытые чаты и второй экран» Ты такой предусмотрительный! Бережешь своих женщин от стресса) День на календаре напомнил, что сегодня зарплата. Я подумала: «прекрасно, нужно попасть в магазин, купить продуктов на ужин, заказать билеты на выходные, детям и мужу купить подарок.» А потом вспомнила, что мужа у меня нет, но есть любовник. Подумала купить красивое белье, или эротичное, как раз видела в выходные пару салонов. прислушалась к себе. А нет. Что-то внутри говорит, что я хочу семью, где выходные, праздники вместе. С детьми. Готовить ужин, смотреть кино, съездить в лес. Но вспомнила, что ты лучший. И добрый, и нежный, и заботливый. И такой изобретательный. Хоть и любовник. И слово твое, как кремень - сказал - сделал. Ты все успеваешь. И дома, и со мной. Поэтому, белье куплю. Но носить его буду для себя».

Она: «Я ж так, чисто поржать»

Глава 11.

- Я уснул. И мой телефон проверила жена. Она увидела, что я тебе много раз звонил. И устроила скандал.

- Что ты сказал?

- Ничего. Я опаздывал на работу. Собрался у ушел.

Она: «Смотрю, мой номер активно искали… если мне будут писать, что мне ответить»?

Он: «А видно кто искал»?

Он: «А так просто лучше заблокировать, чтобы не беспокоила, я там сам разберусь со всем. Не хотелось просто всего этого в приезд мамы».

Она: «Конечно, Кристина»

Она: «Тебе с мамой честно нужно поговорить. Чтобы меньше вранья было»

Она: «У меня нет номера, мне не кого блокировать».

Он: «Пожалуй да»

Она: «А вообще, рано или поздно у кого-то из этой истории сдадут нервы. И тогда будет только хуже. При чем всем…»

Он: «Да вот, самый подходящий момент. У меня сдают»

Она: «На мою поддержку можешь рассчитывать в любом случае»

Он: «Я тебе в этом очень благодарен»

Ника в течение дня думает о том, что устала от всего этого. Устала прятаться. Устала от того, что он врет жене. Устала от того, что она — секрет, который надо скрывать, а его ложь жене режет по живому. Нервы натянуты, как струны, готовые лопнуть от одного неверного прикосновения.

Она: «Как там у тебя обстановка»?

Он: «Тишина пока, я сам только вернулся телефон на зарядке оставлял, только мама писала»

Она: «Ну, значит, все норм будет»

Он: «Погоди пока, работает, некогда значит»

Она: «Вынести мозг у женщин время есть всегда»

Он: «Были пропущенные, не заметил. Я всё равно не буду на работе разговаривать»

Она: «Чего больше всего боишься в разговоре»?

Он: «Не знаю даже, пока не понимаю чего боюсь или не боюсь»

Он: «У меня вот стул сломался»

Он: «Под моим весом»

‎Он: «Меня прокляли»

Она: «Это вряд ли»

Она смотрит на эту переписку — на эти обрывки, шифры и сломанный стул — и чувствует, как внутри поднимается волна. Хочется крикнуть. Выплеснуть всё, что копилось месяцами: страх, боль, эту изматывающую любовь. Понять, наконец, как ей дышать в этом подвешенном состоянии.

Понять, как ей жить дальше.

Ника стоит в пробке, возвращаясь с работы и набирает его номер.

- Давай поговорит. Я заеду к тебе на работу. Сможешь?

- Да, конечно. Набирай, когда подьедешь.

Машина стояла в глубокой тени, подальше от фонарей. Тишина в салоне была густой, тягучей, как сироп. Ее нарушал только сдавленный голос Ники и шум работающей печки.

Она говорила. Не плакала — нет, слова выходили сухими, четкими, будто отточенные неделями молчаливого страдания. Они падали в темноту, как камни. «Я больше не могу». В этих четырех словах — хрип от бессонных ночей, вкус горького кофе, выпитого в одиночестве, и тяжесть тысячи невысказанных «почему?».

«Я хочу ясности. Определенности. Я устала. Устала прятаться».

Она просила не любви — ее было с избытком. Она просила честности. Обычной, человеческой, неприкрашенной. И глядя ему прямо в глаза, сквозь подступающие слезы, высказывала самое страшное: что он обманывает не только жену. Он обманывает себя. Каждый день, каждую эту тайную встречу, каждое ночное «люблю» он строит воздушный замок на лжи. И этот замок непременно рухнет, погребая под обломками всех. И тогда будет не просто больно. Будет невыносимо.

Он слушал. Не перебивал. Лицо его в полумраке было как маска — напряженное, непроницаемое. Но когда она замолчала, выдохнув последнее обвинение, его пальцы нашли ее холодные ладони, сжали их. Сила в этом пожатии была отчаянная, будто он держался за единственную соломину в бушующем море.

«Я знаю, — наконец проговорил он, и голос его был хриплым от безмолвной борьбы. — Я все знаю». Он кивал, коротко, резко, словно соглашаясь с каждым ее ударом. Его глаза в темноте ловили ее взгляд, не отпуская. «Я расскажу маме. Всё. Я поговорю с… с женой».

Обещания падали в тишину, звонкие и хрупкие, как стеклянные бусины. Он говорил, что тоже измотан, что мечтает уже проснуться рядом, что хочет навсегда. Но потом в его словах, как темные валуны, возникали «но». «Но ребенок… я боюсь его потерять». В этом «боюсь» слышался животный, первобытный страх. «Но мне негде жить». Фраза, обнажающая беспомощность и жалкую бытовую наготу всей их романтики.

И тут же, следом, словно пытаясь залатать эти дыры в будущем, он торопливо добавлял: «Но я что-нибудь придумаю. Обязательно придумаю». Это «что-нибудь» висело в воздухе между ними — призрачное, неоформленное, последняя щепка, за которую он цеплялся, чтобы не дать ей уйти сейчас, в эту самую секунду.