и полчища бакланов

бессмысленно кричат,

внезапно в воздух прянув.

V Блаженно ты, стрекало

стальных, студеных вод —

для плоти, что взалкала,

бессмысленно греша,

сорвать ненужный плод, —

и скверна отлетает,

и вечная душа

здоровье обретает.

VI В те времена, вначале,

какими были мы?

Как светочи пылали

завороженных глаз,

как падало из тьмы

немыслимое слово,

что нисходило в нас

и отлетало снова?

VII О, как метался в блеске

объятый бурей брег,

и ветр ярился резкий!

Безумная вода,

как проточеловек,

бряцала донной гущей, —

о, мог ли я тогда

провидеть час грядущий?

VIII Меж дюн к заветной двери

я рвался каждый раз,

во пламени потери,

в бесплодье мятежа

я слышал тот же глас…

Нет дела бесполезней,

чем прозябать, дрожа,

в первоначальной бездне.

IX Являлся блеск слепящий

во зримые края.

Сюда, в приют язвящий,

где замкнута душа,

в тоску по дому я

вхожу — во мрак, в опалу,

возвышенно спеша

к решенному финалу.

Глава девятая

От чистоты великой,

от нежности морской

она тропою дикой

давно ушла туда,

к пучине городской.

О ней — святой, убогой —

как в давние года,

в деревне помнят много.

Ты, сердце, ты — подворье

для памяти ее;

столь малое подспорье

потребно ей: ночлег,

горячее питье

для плоти и для духа,

чтоб за окошком — снег,

чтоб здесь — тепло и сухо…

Она дорогой смутной

бредет через село,

как призрак бесприютный

сквозь ветер и сквозь ночь,

плетется тяжело,

но временам стеная

она уходит прочь,

бездомная, больная.

И полон жалоб странных

был тьмы великий вал,

весь в отблесках багряных.

В чужой вступая спор,

их ветер тасовал,

как старую колоду,

дрожа, мерцал простор,

ведущий к небосводу.

И этот жребий темный

всех тех, кто брел за ней,

поверг во страх огромный,

на ледяном ветру

им было все страшней,

но все ясней, все чище.

И каждый поутру

нашел свое жилище.

Отвергнув мрак и гнилость,

бредет она одна —

иль там, где прежде билась

в немыслимых мирах

свободная волна,

вскипает смрад позора?

Всего безмерней — страх

того, что будет скоро.

Уже четыре раза

пришел и канул год.

Убил ли, как проказа,

ее, живую, бой

страстей, водоворот

стремлений и печалей?..

Еще шумит прибой…

…все глуше, одичалей…

Глава десятая

I Лотошник-ветер мимо

досаду вновь несет,

опять неумолимо

он плачет у дверей,

пытаясь круглый год

меня переупрямить.

Уйди, уйди скорей:

невыносима память.

II При свете дня понятно

ее небытие,

о солнечные пятна,

что в мозг издалека

вонзают острие,

язвят и отчуждают, —

надежда и тоска