Есть роща у меня, ну прямо к ветке ветка,

Все тянутся ко мне, — а я к тебе, к тебе,

Так будь мне женушкой, подружкою в судьбе!»

Вот поцелуй, щипок, объятий две минутки,

Смутилась Трейнтье вся, стучит сердчишко в грудке,

Ланиты — цвет небес ее в иные вечера:

Разведрится? А ну польет, как из ведра?

Ужели да и впрямь? — помыслит, взор туманя,

И в робости шепнет: «Что скажет твой папаня?»

Он чует: клюнуло! «Мы с батей заодно,

Как виноградный сок и собственно вино.

По вкусу ли тебе, ответь, удел марьяжный?»

Ответом — поцелуй, не чересчур протяжный,

Но недвусмысленный. Колечка серебро

На пальчик ей скользнет — ну вот, ну и добро;

Черед — родителям не сохранять молчанья,

А, встретясь, обсудить подробности венчанья;

Жених к невесте мчит, и не жалеет сил.

Ужели Александр от большего вкусил,

Иль Цезарь, — нет, они при благородных женах

Четыре были суть предмета обнаженных;

Он — ныне столь же наг: равняет всех судьба,

На ложа брачные кладя, и во гроба.

Теперь — он муж вдвойне, и холостые годы

Мнит смерти равными: жена — венец природы,

Все спорится в руках хозяйки молодой:

Начищен каждый чан, распределен удой,

Заквашены сыры, порядок в маслобойне,

За бережность во всем не можно быть спокойней,

А также за барыш. Прирост везде такой,

Что должно снедь везти на рынок городской,

Сыр, яйца, молоко — назначены к продаже,

Телегой правит он, она сидит с поклажей,

Там будут торговать, вдвоем, хотя поврозь,

Чтоб полных две мошны скорее набралось.

Но, прежде чем к себе домой они отвалят,

На горожан они ужо глаза напялят,

Уж натаращатся, наскалятся они

На Глупость Пышную столичной суетни!

«Ян Говертсе, взгляни, дружок: на той фуфыре

Пожалуй, вздеты все сорта сокровищ в мире!

Ишь, ухнуто деньжищ на ткань да на шитье!

Камней — ну ровно блох в волосьях у нее!

Пошло на кринолин, видать, полштуки тюля!

Ужо бы телешом поставить нас, мамуля, —

Нож нешто ножнами одними знаменит?

Ты задницу покажь, а мой мужик сравнит.

Ты шляпицу сыми, вольно кривляться дуре,

Ты волосню свою пощупать дай в натуре,

А то как с мельницы приперлась, вся в муке!

Да нос еще кривой, да оспа на щеке —

Конечно, не видать через вуаль, но сплетням

Я верю: нет вреда в простом загаре летнем, —

Но как не прятаться от Божьего луча

Той морде, что просить достойна кирпича?»

«Эх, Трейнтье, — он в ответ, — в бабенках сердце слабо,

Но тут что ни мужик, то — форменная баба!

Вон в ту карету глянь: болван как в сундуке

Сидит, кичится тем, что голова в муке;

Подумать бы ему, да к общему веселью

Недопричесанной себя признать мамзелью;

На воротник взгляни, на рубчики манжет —

Подобной чепухи, клянусь, не видел свет.

Ишь, кружева пустил на воротник сорочки!

Нутро — всегда видать по внешней оболочке:

Вот, скажем, Библия: смотри иль не смотри

На переплет, а суть — заведомо внутри.

Гляди на плащ его: он ярко-рыж снаружи,

И зелен — изнутри; возможно, что и хуже

Бывает, но теперь я знаю: все вранье,

Мол, носят ангелы подобное тряпье —

Побьюсь на жбан пивца! Ну, прямо ненормальный!

На фалды только глянь, на передок крахмальный!

На блестки разные! Тут хоть глаза прижмурь…

Как пышно, Господи, цветет в столице дурь!

Сквозь пену наших дней промчат они с разбега,

Квадригой служит им добротная телега —

Ну, чем не короли? Владыками судьбы

На мир глядят они: взирайте, мол, рабы,

На нас, не чванных, но презрительно молчащих,

Без пышной глупости свой век под солнцем длящих;

Учитесь укрощать напыщенность свою:

Что проку от нее у гроба на краю?

Вот — суть важнейшая крестьянского урока,

В изысках городских нет никакого прока

Тому, плевать кому на блеск и внешний вид,

И кто наставницей своей Природу чтит.

Богаче нищего на свете ль быть возможней,

Кто воду набирал пригоршнею порожней,

Пил да помалкивал, со вкусом, не спеша, —

И тот — кто в бочке жил — отрекся от ковша,

Предмета лишнего, — другой урок ли сыщем,

Такой, как мудрецу был подан вшивым нищим?

В науках — прок большой, однако никогда

Им не затмить собой премудрости труда!»

Нищий

Он — ветвь неплодная; бродячая звезда;

Кортомщик улицы; стервятник без гнезда;