Подурачить решила Шиву — то-то смеху будет, гляди! —
И маленького кузнечика спрятала на груди.
Закончен раздел; богиня спросила, скрывая смех:
«Властелин миллионов ртов, накормил ли ты вправду всех?»
Шива, смеясь, ответил: «Раздача благ — позади.
Сыт даже тот, которого спрятала ты на груди».
Богиня достала кузнечика — был слишком ясен намек.
Увидела: Меньший из Меньших грызет зеленый листок.
Пара Парвати перед Шивой, не подъемля в молитве глаз:
В самом деле бог напитал все живое в единый час.
Все он создал — Шива-охранитель,
Бог великий! Бог великий! Все он сотворил:
Колючки для верблюдов и сено для коров,
Материнское сердце — лишь для тебя; спи сынок мой,
и будь здоров.
Напутствие
КОЛЬ УДАЛОСЬ МНЕ ВАМ ПОМОЧЬ
И ПОЗАБАВИТЬ ВАС —
ТО ПУСТЬ ТЕПЕРЬ КОСНЕТСЯ НОЧЬ
МОИХ УСТАЛЫХ ГЛАЗ.
НО ЕСЛИ Б СНОВА В ТИШИНЕ
ПРЕД ВАМИ Я ВОЗНИК —
ТО ВОПРОШАЙТЕ ОБО МНЕ
ЛИШЬ У МОИХ ЖЕ КНИГ/
Из поэтов Ирландии
Уильям Батлер Иейтс
(1865–1939)
Размышления во время гражданской войны
I
Родовые усадьбы В богатом доме, средь куртин в цвету,
Вблизи холмов, вблизи тенистой рощи,
Жизнь бьет ключом, отринув суету,
Лиясь, как дождь, пока достанет мощи,
Расплескиваясь, рвется в высоту,
Чредует формы посложней, попроще,
Меняясь в них, дабы ценой любой
Не стать машиною, не стать рабой.
Мечты! Но и Гомеру бы, похоже,
Не петь, коль скоро бы не знать ему
Мерцанья черных янтарей, — и все же
Привычно думать нашему уму
О раковинах на прибрежном ложе,
С отливом не вернувшихся во тьму
Глубин, что и они когда-то были
Наследственною мерой изобилий.
Жестокий человек и деловой
Назначил зодчим, столь же деловитым,
Исполнить в камне план заветный свой:
На диво всем потомкам-сибаритам
Воздвигнуть символ чести родовой.
Но от мышей спастись ли даже плитам?
Десятилетья минут — и, глядишь,
Наследник мраморов — всего лишь мышь.
Но что, коль этот парк, где крик павлинов
Ночной порой звучит среди террас,
И где Юнона, склепный свод покинув,
Богам лужаек зрима каждый час,
Где посреди древесных исполинов
Дается нам отдохновенье глаз —
Что, если все, что здесь доступно въяве,
Замена нашей гордости и славе?
Что, если герб, взирающий с дверей,
Гнездо традиций, древних и упрямых,
Блуждание вдоль зал и галерей,
Портреты предков в золоченых рамах,
Достоинство семейных алтарей.
Покоящихся в вечных фимиамах —
Что, если цели нет у них иной:
Заменой быть для гордости больной?
II
Мой дом Седая древность башни и моста,
Старинный дом в кругу оград просторном,
Кремнистая земля;
Символика цветущего куста
Меж вязами и одичалым терном;
Ветр зашумит, суля
Часы дождя и хлада,
И промелькнет на миг
Взволнованный кулик,
Заслыша топот и мычанье стада.
Ступени, свод, камин, бумажный лист,
Исписанный, холодный подоконник.
Да, в комнате такой
Виденье облекал панегирист,
Певец «Иль Пенсерозо» и платоник,
Туманною строкой,
И было въяве зримо,
Как, робко трепеща,
Полночная свеща
В окне мерцала всем, бредущим мимо.
Здесь кров для двух людей. Один сумел
Собрать вооруженных два десятка,
И жить средь этих стен, —
Хоть и казался он меж ратных дел,
Сомнений, треволнений, беспорядка
Забывчив и забвен;
И я — второй, как вящий,
Живой пример уму:
Потомству моему
Эмблемою печали предстоящий.
III
