писать о них и снимать на пленку.
И вот, наращивая быстроту,
гудит ротатор от напряженья,
черною краскою по листу —
заголовки, фотоизображенья.
Он рабочим становится быстро знако́м —
одетым в комбинезоны и робы,
получающим завтрак сухим пайком
прямо из автоматной утробы.
Тысячи тружеников страны,
на работу спешащих, спины ссутулив,
об этой измене узнать должны
не покидая конторских стульев.
* * * «Ушки, кру́жки, стружки…»
* * * За семью дверями синедрион
с сигарами сел в покойные кресла, —
в полумрак погружен, созерцает он
танцовщиц нагие груди и чресла.
— С кем этот Йорик-мэн заодно?
— О, это жуткий тип! Между прочим,
он популярен, конечно, но
планирует власть передать рабочим!
Ситуация, без сомненья, глупа,
раздумий не избежать гнетущих:
силою молота и серпа
он прельщает черных и неимущих!
Однако — талант не должен пропасть.
Именно так — не давайтесь диву —
все эти годы мы держим власть.
Предложим Йорику альтернативу:
голову с плеч — и, в общем, концы;
ну, а исправиться очень просто:
убийства, девочки — и столбцы
торгово-промышленного прироста!
Ясно, ему и на ум не придет
искать условия лучше, льготней:
мы с ним по-братски поделим доход —
он получит тридцатник от каждой сотни!
Пусть пишет, что мы всегда на посту.
Мене, текел…. Пусть изложит ясно,
что серп и молот покорны кресту,
что черные нам угрожают всечасно!
* * * В дыме и смоге город исчез,
застилая даль, стирая пейзажи,
сквозь марлю воздуха льется с небес
великолепный ливень сажи, —
парит, перекатываясь во мгле,
струится, препятствий не замечая;
тысячелистые, виснут к земле
ветви чудовищного молочая.
«Когда у выхода из кино
Варраву полиция расстреляла,
дамских платочков освящено
в крови злодея было немало.
И в комнате ужаса висит
его портрет; собой не владея,
дамы, приняв безразличный вид,
приезжают хотя бы взглянуть на злодея.
Мемуары скупаются на корню,
конкуренты, ясно, остались с носом.
Вдове — или брату его — гоню
тысячу далдеров первым взносом!»
Сажевый ливень льет на бетон,
над площадью сеется базарной,
налипает на жесть и на картон,
оседает в кафе на деке гитарной.
«Ушки, кру́жки, стружки,
поросятки-чушки…»
«Кроме хлеба, иных не обрел я святынь.
Есть ли казнь, которой бы я не изведал?
Из рук моих бомбу, Господи, вынь!
Тебя я за тридцать далдеров предал!
Ангела ждать ли я ныне могу,
который теплой водой Каледона
уврачует живущих с червем в мозгу,
безжалостный рак изгонит из лона?
Учитесь у мыши, бегущей сквозь тьму,
находящей в любом лабиринте дорогу.
Выгодно в этой игре кому,
чтобы цифры росли от итога к итогу?
Ушки, кру́жки, стружки,
поросята-чушки,
в клевере телятки,
а в овсе лошадки…
Это ли хлеб — для детей, для жены
преломленный? Или, согласно уставу,
кровопролитье во имя войны?
Я ребенка ращу — по какому праву?
Следуя вековому обряду,
военный корабль обходит мель,
к Сант-Яго, Нью-Йорку и Ленинграду
везет подарки дальних земель.
Призрак-корабль… Беспощадно, яро
занесший атомную пращу…
Которая ждет меня, Господа, кара?
Для чего и зачем я ребенка ращу?
Ушки, кру́жки, стружки,
страшные игрушки,
