И воскресают детали мифа

о том, как на Блаукранс ночь сошла

и стала последней для Пита Ретифа

и как ассегаи вонзались в тела.

«Вместе с нами Он над Рекой Кровавой

фонари с кнутовищ направлял во тьму,

над Амайюбой Своею славой

нам сиял Он в пороховом дыму.

Немало народа в поисках клада

копалось в этой земле не раз,

но Город Золота, Эльдорадо,

сразил проклятьем именно нас!

И не стало от их орудий защиты.

Кто представить бы мог на минуту одну,

что нашей пищей станут термиты,

а смыслом жизни — бой за страну?

И как человек, плывущий по водам,

застывает, на отраженья смотря, —

так стоят поныне пред этим народом

для него сотворенные концлагеря.

Из лагеря путь вспоминаю поныне:

„Откуда такие стада овец

в полях?“ — и вижу: там, на равнине,

толпы лежат — к мертвецу мертвец.

И там, где бегут вагонетки аллюром,

где снова папоротники взросли,

спокойно спят под покровом бурым

старые воины гордой земли».

* * * Озирает констебль осторожно и долго

Йорика с головы до пят

с полным сознаньем служебного долга;

и Йорик знает: он — виноват.

Он здесь чужак; тогда торопливо

к морю печаль уводит свою,

к скалам в ракушках, к шуму прилива,

тоскует о доме в родном краю,

о холмах зеленых нет-нет вздохнет он,

о лесах, о кувшинках на глади пруда,

о том, как был он морем заглотан,

как беспощадно брошен сюда.

Чайки кричат, и с тоскою жгучей

он глядит зачарованно в море, где

крошки-рыбешки широкой тучей.

клубясь, исчезают в дальней воде.

«Я с этой землей лишь подобьем связи

соединен и понял давно:

с первых шагов по прибрежной грязи

в сердце ношу измены зерно».

3. Граната

Залиты музыкою балконы,

тамбурины задиристые слышны —

но заводы, шахты и терриконы

ведут священный танец войны.

Звездной фольгой унизаны тяжи

от стены к стене, озаряя мглу;

предметы, звери и персонажи

масками кружатся на полу, —

вот арлекин, вот фазан, вот лилея,

па́рами, пришлый чаруя глаз,

все ускоряя темп и смелея

в ритмах, которые шлет контрабас

и тамбурины, — пока до дрожи

не проберет финальная медь,

зажжется свет, и с лиц молодежи

маскам будет пора слететь.

Йакос и Эна, Йорик и Эрна,

Трейда, Ренир, Риа, Кот-Фан

с песней шагают, и характерно,

что выпить пива — ближайший план.

Ренир, узгогубый и тонкоусый,

говорит, порядком навеселе:

«Йорри, докажем, что мы не трусы,

черта ли ползать нам по земле!»

Прошита молнией тьма простора,

и черный кельнер в харчевне ночной

на стол перед каждым ловко и споро

ставит яичницу с ветчиной…

К дому Эрны вдвоем, подходят во мраке,

щелкает ключ в английском замке.

Аквариум, Юркая рыбка. Маки:

каждый на тонком дрожит стебельке.

Скинув рывком маскарадное платье,

ныряет в постель, зажигает свет,

шарит на столике у кровати

в поисках спичек и сигарет.

Магнолию белую видит в трельяже:

бедра, спина, изгиб руки, —

он в глубины скользит и не слышит даже,

что ангелов-рыб шуршат плавники,

колючек слизистых спят распорки,

выше, над ними, совсем на виду,

хрупкий моллюск раскрывает створки

и закрывает, поймав еду.

— Что движет мною в глубинах?.. — Резко

пробуждается, кажется тут же ему,

что как-то странно шуршит занавеска,

он револьвер направляет во тьму:

аквариум. Рыбка скользит по кругу.

Маки. под каждым — свой стебелек.