Львиную Голову, Взгорье, море.

Город террасами вверх ползет,

Желтым и красным испятнана круча,

костистой громадой глядит в небосвод

Горы Столовой белая туча.

За стеклами — нематерьяльный вид,

изменчивых образов вереницы:

время безвременьем стать норовит,

пространство утрачивает границы.

Пик Дьявола, рвущийся в высоту;

Йорик думает, что едва ли

так уж уютно меж труб в порту

Яну ван Рибеку на пьедестале.

«Форт, не подвластный жадным годам,

пять сверкающих бастионов:

Катценеленбоген, Оранье, Лердам,

Нассау, Бюрен, — над осыпью склонов

восставшие, венчая собой

конечный выступ скальных нагорий, —

звезда, возожженная борьбой

новодостигнутых территорий».

Старый Рынок, запахами дразня,

зелеными грузовиками запружен —

из Танца-Волчонка, из Утешь-Меня,

из Драконова-Камня, из Жемчужин.

На прилавках коричневых продавцов

куркума, салат, помидоры с грядки,

пирамиды яблок и огурцов,

а вот — антилопа! вот — куропатки!

Цокот копыт, скрежет колес;

малаец необычайного вида

дудит в рожок и все, что привез,

превозносит: «Щука, горбыль, ставрида!..»

Солнце равнинную сушит траву,

ветряк, стоянку, три перечных дерева,

пригорки, траву, пригорки, траву,

ветряк, стоянку, два перечных дерева;

в Умбило — тутовые дерева,

павлин в ядовито-синем уборе,

шесть башен мечети, пыль, синева,

сезонники, даль плантаций, море.

Он вместе с зулусами ходит на лов

зверья и птиц, расставляет проворно

силки для диких перепелов,

падких на кукурузные зерна.

Болота, москиты; не прячась ничуть,

из скальной щели ползет игуана.

Он знает — где золото есть, где ртуть,

где залежь угля, а где — урана.

По ночам слоистый туман плывет,

во мраке скользят светляки, силуэты;

чье-то мычанье в прели болот,

и в каждой пещере — свои скелеты.

Крестьянские лошади удила

грызут, покуда крестьяне сами

на мешках с зерном, оставив дела,

сидят, перекупщика ждут часами.

От солнца рукой заслонясь, на спине

в траве равнины лежать приятно,

следя, как соколы в вышине

кружат и кружат, — алые пятна, —

как звезды вращаются в Млечном Пути;

клик в небесах свободен и звонок, —

затеряйся в звездах, кричи, лети,

маленький алый соколенок!..

Но в город, когда спадает жара,

возвращается он из долгих отлучек,

над картой, над книгой сидит до утра,

к тайне любой подбирая ключик.

И смотри Виса, как лунь, седая,

в отсветы пламени бытия,

из дыма образы осаждая,

повествования нить вия.

Грезит она подолгу, помногу

о народе, родившемся в этой стране,

приморской и горной, с которым Богу

угодно беседовать в громе, в огне.

Становится взгляд ее неистов,

в нем воскресает то, чего нет

давно: восстания колонистов,

поселки — Свеллендам, Храфф-Рейнет.

Всплывают подробности старой драки:

Безейденхаут сказал, что добром

его не возьмут — и проклятым хаки

идти на него пришлось впятером;

оказались, видать, не больно-то ловки.

«Был приговор повстанцам строг.

Из пяти — порвались четыре веревки,

говорят — случайность. Мы знаем — Бог».

Она повествует о воинах черных,

о том, как гремит в восточной земле

древняя песня ночных дозорных;

как в фургонах плетутся, как скачут в седле;

«Он дал нам покинуть море мирское» —

… падает пена со спин волов…

«Дабы мы постигали в тиши, в покое,

откровенья Его божественных слов».