Кому плевать, что есть щипцы и дыба,

Решил заняться грабежом, на пробу,

Взыскуя обновленья гардеробу,

Торговца-простачка он выбрал, ибо

Святое дело: взять, ни за спасибо,

Да и обчистить данную особу.

Заходит в лавку он походкой краба,

Там семь локтей сукна хватает грубо —

Меж тем хозяин онемел, как баба.

Ворюге наживать легко и любо:

О, в нем талант немалого масштаба!

За то, видать, и держат душегуба.

* * *

«Монашище, портрет кабаньей туши…»

Монашище, портрет кабаньей туши,

Ноздрищу пропитавший табаком,

Всю жизнь ума не видевший ни в ком,

При бороде, но с плешью на макуше, —

Он проповедью залезает в души,

По кафедре грохочет кулаком,

Он грех клеймит, он близко с ним знаком,

Он изрыгает океаны чуши.

Четыре шлюхи сознают вину:

Они-то в курсе дела, им понятно,

Отколе блуд столь мерзок болтуну.

Одна бормочет: «Я и впрямь развратна!

Мой грех велик! Ты, падре, в ночь одну

Меня в него склонил девятикратно!»

* * *

«Века, что не знавали кровной мести!..»

Века, что не знавали кровной мести!

Был человеку лог любой — как дом;

Красотка, расставаясь со стыдом,

Не мнила, что ее лишают чести.

Теперь — не то: запреты на инцесте,

Все прокляты, чья родина — Содом,

А кто алчбою гнусною ведом —

О бегстве мыслить должен, об аресте.

Насколько же счастливей кобели!

Учует пес во храме божьем суку —

И в тот же миг дела на лад пошли, —

Тогда как дева, взявшись за науку,

Глядит в алтарь, — при этом ей вдали

Рисует мысль совсем иную штуку.

* * *

«Владеть гаремом — вот удел благой…»

Владеть гаремом — вот удел благой:

Во Фракии родиться бы вельможей,

Чтоб тысячу Венер на общем ложе

Увидеть; кстати, каждую — нагой.

Ко мне соперник пусть бы ни ногой!

Уж я набрал бы стражи чернокожей,

Свой дом заставил бы стеречь построже!

Ах, не алкал бы я судьбы другой…

Тебе, Природа, не избыть огреха!

Я — сын страны, где все попрал разврат

И где ничто для блуда не помеха.

Любовь, ты жизнь преображаешь в ад!

В Европе ревность — горькая утеха,

Здесь есть закон: кто любит, тот рогат.

* * *

«Дорожкою, протоптанною смлада…»

Дорожкою, протоптанною смлада,

В приют нескромности взбираюсь я,

И вот — топчусь меж потного тряпья,

Висящего где надо, где не надо.

Меня берет немалая досада,

Когда, продрав глаза от забытья,

Ломтище сыра козьего жуя,

Идет ко мне кряхтящая наяда.

Тогда молю: «О челн дубовый мой!

Плывем отсель, доколе дверь открыта!

Не трепещи! Спешим, спешим домой…»

Но челн дубовый говорит сердито:

«Заткнись да повернись к дверям кормой!

Как ни проси, не опущу бушприта!»

* * *

«В часы Морфея, в сумраке густом…»

В часы Морфея, в сумраке густом,

Явился мне гигант из мира те́ней,

Сжимавший пястью зыбкой тем не мене

В железном переплете тяжкий том.

И вопросил я в трепете святом:

«Кто ты еси? Дух про́клятый иль гений?» —

«Я — тот, кем ты повержен на колени,

Пред чьим послушен даже ты перстом.

От моего бежать стремишься ига,

Но Некто победит тебя в бою,

А на борьбу меж вас — достанет мига.

Разжалобить не мысли судию,

Взгляни!» — и вот была раскрыта книга,

Я глянул и увидел смерть свою.

К сеньору Антонио Жозе Алваресу, в благодарность за оказанные услуги

В узилище, где мне пришлось так туго,

Где я — почти в могиле — смерти жду,

Однако грежу и томлюсь в бреду,