Лошадь стоит, и созвездья запутались в гриве.

Люди в кафешке, чтоб стать хоть немного счастливей,

пьют и смеются — и месяц висит над кафешкой.

Рядом крестьяне, дневные дела разбирая,

тихо судачат насчет ветчины и бекона,

знают, что в мире законно и что — незаконно,

и говорят, что к бездождью — погода сырая.

Лошадь людей никогда и ни в чем не обманет.

Каждый рассказа про самое главное хочет:

что ж это в море так мокро? — рыбак пробормочет,

мельница ль ветер придумала? — мельник пристанет.

Мельница, мельник, муку сочинила во благо:

все урожаи иначе погнить бы могли бы.

Море водою полно специально для рыбы —

так на вопрос рыбака отвечает коняга.

Все объяснит — поэтично, понятно, уютно,

даже научно, цитируя благоговейно

где-то Кропоткина, где-то Альберта Эйнштейна,

все, что живет на земле, одобряя попутно.

Так, допоздна проболтав под совсем уже темным

сводом, расходятся люди в полночную дымку.

Лошадь тем временем с Генрихом Гейне в обнимку

на ночь ложится, на отдых, под небом огромным.

Виллиам Хайнесен

(1900–1991)

Танцующий тополиный пух

(Отто Гельстеду)

Так сейчас далеко, далеко, далеко

до пивнушки Давидсена на каком-то бульваре в 1918-м,

до гостиницы «Пекин» в 1968-м.

Все дальше от грядущего дня, дальше от сердца.

Лишь пух тополиный все так же

атакует пространство, беспечно танцуя вдоль улиц,

все так же, как некогда

в июньском Фредериксберге,

где опаловый свет розовеющей ауры раннего утра

отражался в паническом взоре Софуса Клауссена,

в мерцании комнат, заполненных дымом табачным и книгами.

Это было в те баснословные времена,

когда своевольное девичье сердце тебя омрачало,

заставляя издать не одно и не два стихотворных рыданья

о духе, ведущем войну партизанскую против монархии сердца,

о бессилии разума и «Всемогуществе танца».

Но, спаси и помилуй, — там было еще и другое,

там история целой культуры была,

философия от Гераклита до Иверсена,

утопизм от Томаса Мора до Тегерсена,

искусство во всем его множестве форм —

от Гомера до Кристенсена,

от пещер Альтамиры — и вплоть до Лундстрема!

Ты мне был университетом,

и огромный багаж восхитительных знаний, что привез я домой,

к островкам этим северным скудным,

до сих пор еще не до конца распакован.

Ах, в живых не осталось почти никого

от магических дней,

феерический ветер времен посрывал головные уборы

с тех, разумно-сосредоточенных, и с тех, деловито-тревожных,

и с уповающих, и с открытых душою.

Далеко, далеко этот ветер унес их носовые платки

со следами слез.

Все унес —

кроме (пока еще) слов,

что попали в печать и за годы накоплены в книгах, —

даже если характерно землистые пятна тленья

разрушают состарившуюся бумагу,

даже если они в пути.

Пока еще эти СЛОВА —

лакмус ошеломляющей мощи,

юное пламя поэзии и нерастраченной страсти,

даже черного юмора и пессимизма,

протеста и попросту крика,

доброй воли, любви, наконец!

Да, вначале, конечно же, было слово,

и оно полагало, что пришло навсегда,

но однажды уйдет и оно.

Это все ощущаешь в лукавой и мнительной старости остро,

(но надеешься — если случится, то поздно,

ну, а лучше всего — никогда).

Что же ТОГДА остается на свете?

Танцующий пух тополиный?

Может быть, и не он.

Ничего, ничего не останется, может быть, ничего

в этом мире вскипающей злобы звериной

и набравшего скорость военно-технического прогресса.

Ничего, кроме танца.

Только танец бессмертен.

Танцевальные жесты предметов —

даже если не волны пшеницы и не опахала листвы,

то по крайности танец пылинок в луче,

то по крайности звезд золотое мерцанье,

танец радости и неземного блаженства

в подвенечных, из вечности сотканных платьях,

все танцуют они, ибо в тот достопамятный вечер

в незнакомой стране, где мы повстречались случайно,

и, танцуя на гальке под восточными башнями