Предположить я, пожалуй, способен:

подает о себе отовсюду намек

ребенок — величествен, крылоподобен,

вездесущий, животворящий божок.

Он танцует во всем, и мир ему тесен,

он везде и всюду, в каждой судьбе,

но главное чудо — что он бессловесен,

и он же — Слово само по себе.

Он вдохновляет и лай собачий,

и кваканье, рвущееся из пруда,

ведь это он — а кто же иначе? —

автор песен ягненка, песен дрозда!

В строках пролога, в словах эпилога,

а шорохе дюн и в шелесте рощ —

во всем, чего мало, во всем, чего много, —

мельчайшая часть. Величайшая мощь.

Слышишь, подруга, как ветер звонок!

Видишь — деревья уже зацвели!

Пусть в сердцевине зреет ребенок,

высшая сила нашей земли.

Кое-что о Луне

Ювелирною чеканкой,

драгоценным талисманом

диск луны сверкает белый

в антрацитной вышине.

Я сижу, стихи кропаю

дольником, изящно рваным,

а Нанетта тихо шепчет:

мол, пиши-ка обо мне.

Знаю, толпы виршеплетов,

тоже в лунный свет влюбленных,

чувства к оному сиянью

выставляют напоказ,

но когда луна сквозь ветер

поплывет в древесных кронах —

для меня она сверкает

ярче в десять тысяч раз.

Я хочу запеть о лунах

всею силою таланта,

но врывается Нанетта

без малейшего стыда:

где, докладывай, Сервантес,

ключ от нового серванта?

А в ночном просторе синем

те же луны, что всегда.

Я хочу пропеть о каждой:

мне стоять на пустыре бы,

затая в душе тревогу

на полночном холоду,

и стихи луне слагать бы —

так сказать, царице неба,

раздавивши сигаретку —

неприметную звезду.

С детства я не так уж много

вспоминаю лун зеленых…

… Дай-ка мне для сыра крышку!..

…Ох, Нанетта, не дури!

И сияли эти луны

на минувших небосклонах,

как волшебные колодцы

с дивной зеленью внутри.

…Спрашиваешь, час который?

Помню… Все головки сыра!..

Десять! Милая Нанетта,

Просто нет тебя хитрей!

Так о чем я там, простите?

…В сферах горнего эфира

были эти луны в детстве

легче мыльных пузырей!

Слышу из-за спинки кресла:

дурачок, тебя мне жалко!

Никакой луны зеленой,

ты учти, в природе нет.

Вот сюжет тебе — Нанетта,

и еще другой — фиалка,

и никто не усомнится

в том, что ты — большой поэт.

Час прохлады, море плещет,

детство мне напоминая,

я влюблен в покой простора

и в ночную тишину.

В небесах — луна, однако

рядом — девушка земная,

на двоих мы с ней поделим

эту самую луну.

Это мне-то половину? —

так Нанетта сводит счеты.

Что ты, право, разболтался

о какой-то там луне?

…Ювелирною чеканкой

собственной моей работы

диск луны сверкает белый

в антрацитной вышине.

Кое-что о начитанной лошади

Грустная лошадь сидит на холме одиноко,

клетчатый коврик постелен под этой особой.

Лошадь стара: упадет, лишь погладить попробуй,

глянет — увидишь печальное карее око.

Кажется, так ли давно, проявляя задатки,

встряхивал гривой, зубами сверкал однолеток?

Быстро годков пробежало под семьдесят этак —

пенсию дали — на Севере первой! — лошадке.

Лошадь мудра, хоть у возраста, ясно, во власти, —

Гете читает и прочие умные книжки,

Расмуссен ей по нутру, ну а для передышки —

чуть неприличные, но поэтичные книги о страсти.

Вечер, и воздух густеет: отпробуй, не мешкай.