звонить к вечерне — но колоколенка

молчит во мраке: ибо церковь

изорвана — птицам гнездиться негде.

Ночь ниспадает, волны о волны бьют,

шепчась в камнях прибрежных. Порою здесь

твое привет расслышит сердце:

он — ледяной от дыханья далей.

Новгород в 1941 году: Монастырская церковь

Зачем идешь ты этою лестницей,

где каждый шаг тем глуше под сводами,

чем выше ты по ней восходишь, —

ты замедляешь стопы в смятенье.

Что ни стена — то лики старинные,

их взор суровый просто ли выдержать?

Нет, сотни взоров! Так беги же

или смотри на одни ступени.

И вот, пройдя сквозь сумерки вязкие,

где стены, мнится, сомкнуты наглухо,

ты взгляд подымешь — и увидишь:

лучик спасительный бьет сквозь купол.

Кремль

Несокрушимый холм над рекой взнесен,

несущей воды тяжкие в озеро, —

а так безжалостно блистает

злато крестов, куполов и кровель.

Не зрит слепой, как тени надвинулись,

колокола глухому неслышимы,

он и молитвам внять не может,

что уносились веками в дали.

Но все затихло. Голосом бронзовым

звучит угроза из-за реки порой

да ночью видится сиянье

горних лампад, что людьми забыты.

Вечер

Прошу вас нынче, строфы Алкеевы,

подать мне меру — ибо уста мои

речей взыскуют, — близок вечер,

требуя слов беспредельно ясных.

Но где найти их? День завершается,

клоня чело в потемки багровые;

здесь — грань для взора. Полыханье

огненных стен, что встают в закате.

Где сердце ныне? Где обрести уста?

Смогу ль услышать песню ответную?

Лиши купола огнем объяты,

словно молитвы, кресты пылают.

Новгород в 1943 году: Память

Высо́ко стал над озером Новгород.

Я знаю все, и сердце сжимается;

И все же здесь, среди развалин,

Мир и спокойствие затаились.

Всему есть имя! В доме разрушенном

Во сне приходят воспоминания —

Они, как чайки над рекою,

Крики бросают в ничто, на ветер.

Еще на башнях тяжкие купола

Венчают город, песня возносится

Среди руин, и только небо

Все собирает в единый образ.

Монастырская церковь

О Троица! Взыскуют троичности

абсиды три. В четверосогласии

апостольски восходят главы,

чтобы увенчаться крестом срединным.

Столпа четыре высятся, будто им

всю тяжесть мира должно поддерживать, —

их не соединяют дуги,

но средокрестье меж ними зримо.

Провалы окон, двери — в зияниях,

нет крыши; клонится колоколенка;

стоит, одним дождем омытый,

древний сосуд благодати Божьей.

Вечер

Подобен берег лестнице взорванной;

развалин груды к влаге спускаются,

пылая белым, красным. Башня.

Зелень разбитой церковной кровли.

Кустарник буйный — как предсказание

своей же смерти. Вот и седой поток

вступает в озеро, как море, —

столь же зовущее взор скитальца.

Туда, где взгляд не скован границами,

где ночь молчит — и в день превращается,

где сердцу место есть. Лишь месяц

мерзнет серпом над равниной хладной.

На реке Великой

Вдали паромщик виден расплывчато,

голубоватой далью оправленный —

как бы в театре. Цвет медовый

под облаками течет по краю.

Так нежен пламень под синевой небес.

Все вдаль уходит, ветками тальника

надежно скрыто. Лишь во мраке

черпает ведрами воду кто-то.

И сквозь листву подлеска вздымается

луны огромный шар, ярко-огненный,

пугливый. На ветру усталом

резко и долго кричат вороны.

Время ожидания