годы. Паучье время.

Цыгане брели с лошадьми

по глинистым тропам. Старый цыган

шел с кнутом; цыганки

останавливались у калиток,

гадали, держа в ладонях

полные пригоршни счастья.

Потом они исчезли.

За ними пришли душегубы

с каменным взглядом. Как-то раз

старуха, выйдя из тесной каморки,

удивилась, куда пропали цыгане.

Слушай, как дождь шумит

над косогором: идут

те, кто невидимы больше,

по глинистой древней тропе,

залитой мутной

водой. Ветер в кронах чужбины

колышет пряди

черных волос.

Томская дорога

Как ни кричи,

не прорываться сквозь ветер,

бьющий по канатам арфы —

жилам звериным, на сучья

березы накрученным.

Холмистые цепи,

слышу арфу за насыпью,

однако не вижу дороги.

Елизавета

сказала когда-то:

Вдоль Томской дороги

крестьяне ставят на окна

квас и хлеб к ночи,

чужестранец проходит,

мимо шагает, никто

не назовет его «узником»,

а только «несчастным»,

у него была сотня имен,

каждый мог его окликнуть.

Дорога, говорила Елизавета,

тянулась, как летнее небо

в пене цветенья,

огромные деревья подпирали небо,

но выпал снег,

пришла Елизавета

годы спустя,

братья стояли на берегу,

вышел внук на дорогу,

удочку бросил в траву.

Юная Марфа

В травах забытья, в змеиных гнездах

застывает желтая жара,

прочь ступает зыбкая, как воздух,

Марфа, истомленная сестра.

Тайну до сих пор скрывая в лоне,

память о ночах хранит она,

старину поет. На небосклоне,

на земле заткала все луна.

В полном мраке, над заросшей кручей

падает на камни узких троп.

О, когда ты в лес придешь дремучий

разыскать, рыдая, Марфы гроб?

Дом

1 Скользит над кровлей свет

за черной птицей вслед.

Стирает ветвь бузины

черты руки со стены.

Шпорник на клумбе к саду

не слышит, как я иду.

Дождь пишет, кровлю тревожа:

мне здесь приготовлено ложе.

2 У стены беседу

тени ведут:

как оденемся мы

сегодня.

В волосы воткнем дрожащий

цветок; над глазами

приклеим усик зеленый;

трилистник на груди.

Тени, ступайте вперед.

Ведь свет вначале

шагает так робко,

укажите ему дорогу.

По склону вниз,

при крике петуха,

над крышами зарю зовущем,

к речам звериным,

скачками по песку двора.

Тени, уйдите от двери.

Тени, уйдите от окон.

Выступите под крышей,

дрожащие усиков тени,

тени лоз виноградных,

тени, скажите:

тебе здесь суждено остаться.

Озеро Ильмень

Тут все — иное. Самообманами

прельстилось сердце, стало заботиться

о мнимостях — взалкало много,

но лишь себя наконец узрело.

Вот постепенно вечер кончается,

расплывчат контур низкого берега,

до самых облаков пространство

чистым становится, разрастаясь.

Огни рыбачьей лодки далекие

видны, а парус прочь удаляется,

и птицы прядают в полете,

влаги озерной касаясь быстро.

Потом луна всплывает, как колокол,