Кто забыл про сирот, тех возьмут в оборот,

Легко грозить супостатам,

Да не прыгнуть, увы, сверх своей головы! —

Сказала вдова солдатам.

Но у солдата наточен кинжал,

В лицо вдове он просто заржал:

Только брод перейдем распроклятый,

Только встанет над крышей луна, над коньком,

Мы придем, вдова, к тебе прямиком —

Сказали вдове солдаты.

Вы пройдете, как дым: бойцам молодым

Людей не понять женатых.

Как торопится дым! Сжалься, Боже, над ним! —

Сказала вдова о солдатах.

Сплюнул солдат, взял мушкет и кинжал,

И к броду речному свой путь держал,

Вот — река, а вот — перекаты:

Луна взошла, подошли холода,

Солдату не всплыть из-под корки льда:

Что скажут вдове солдаты?

Он прошел, словно дым — погиб молодым.

Разуменья нет в неженатых.

Кто забыл про сирот — тех возьмут в оборот:

Сказала вдова о солдатах.

Фридрих Георг Юнгер

(1898–1977)

Мавританка^[12]

Розами и падалью пропитан,

Светом залит город глинобитный.

Остров средь пустыни первобытной,

Меж полей нарциссов чутко спит он.

Мавританка, паранджу откинув,

Выйдет в дворик — в подлинном обличье.

Круглые глаза, как яйца птичьи,

Черно-белы. Стоны муэдзинов

Ломятся в рассудок издалека.

Дохлые собаки — часть пейзажа.

Вкруг мечети мерно ходит стража,

Охраняя заповедь Пророка.

Вьются мухи тучею зеленой.

Азраил выходит на прогулку.

Черный маг спешит по переулку,

Схожему с жаровней раскаленной.

Словно мельница, руками плещет

Мавританка — парой черных крыльев:

Что с тобою?.. Напрочь обессилев,

Город в смертной духоте трепещет.

Танец твой для чужеземца страшен,

А твоя душа — летит, хохочет,

Вздрагивают груди, и топочет

Пара ног подобьем черных башен.

Только тень твоим движеньям вторит.

Голуби взмывают в купол синий.

Тишина — один лишь крик павлиний,

Будто нож, ее порой распорет.

Собаки^[13]

Сплошные кости, кожа да короста;

Как дети, робки и боятся палок.

Они живут в гниющих недрах свалок,

Куда вползать и мерзко, и непросто.

Там есть прокорм — куски гнилья и рвани,

И можно скрыться от людей недобрых;

Испробуешь булыжника на ребрах —

Начнешь бояться человечьей брани.

Когда луна висит вверху, во мраке,

И купола мечетей над пустынным

Песком подобны яйцам страусиным,

На небо начинают выть собаки.

Воздеты головы собак бродячих

Туда, где только звезд толпа седая;

Псы до рассвета воют, ожидая

Услышать вой небесных стай собачьих.

Но счастье дверь пред ними не закрыло:

Известен страстный трепет — им, которым

Затем дано, таясь по смрадным норам,

Вылизывать щенков слепые рыла.

Терпенье! Дастся каждому по вере:

Молящийся, помысли о собаке,

О звездах глаз ее: в грязи, в клоаке

Живут и жизни радуются звери.

Элизабет Лангессер

(1899–1950)

Светлый день перед весной

Не сраженья ли духов грядут, при которых

в облака ударяет воздушный прибой?

Прошлогодние алые листья в просторах

закружились, как ткани, — и множится шорох,

и полуденный свет, словно кровь под стопой.

Не фламинго ль крыла распластал в небосводе,

иль предчувствие розы растет вперехлест?

Снежноягодник, горка стеклянных соплодий,

открывается ветру — и вот, на свободе,

разлетаются чашечки крошечных звезд.

Шелестит золотарник — шуршит панихидой

семенам, унесенным в простор синевы.

Даже пугало шепчется с кариатидой, —

тайну, вестница Леты, немедленно выдай,

ту, что спит в глубине прошлогодней листвы.