Какое бремя мне теснило грудь —

Не надо спрашивать: свою тревогу

В моей узнать — посмеешь ли дерзнуть?

Дул ветер, вечерело понемногу;

Я разложил костер, и от костра

Багровый отблеск падал на дорогу.

Я у скалы укрылся до утра,

Но под напором ветра ледяного

Обвалом угрожала мне гора.

Взяв головню, я в путь пустился снова:

Руины видел я издалека

И к ним пошел средь сумрака ночного.

Вокруг вершин лежали облака

И вниз, в ущелья, медленно стекали,

Напоминая, что гроза близка.

Как я добрался — расскажу едва ли…

Не осветила стены головня:

Во тьме руины предо мной предстали.

«Укройте, своды древние, меня, —

Промолвил я, — от бурной непогоды,

Дождаться дайте мне прихода дня!»

В тех стенах трещину пробили годы:

Она едва впустить меня могла

Под ветхие, разрушенные своды.

Пред факелом рассеивалась мгла,

И переходов узких вереница

Меня все глубже в темноту вела.

Мне о порог случилось оступиться,

И я не знал, переступив порог,

Часовня это или же гробница.

При свете факела я видеть мог

То статуи, то старые картины,

То ржавую кольчугу, то клинок.

Я лег средь мусора и паутины,

И вскоре тяжкий сон объял меня.

Я чувствовал, что темные руины

В мерцанье угасавшего огня

Меня чаруют росписью стенною;

Но скоро догорела головня…

Я страха своего теперь не скрою,

О нет, словами я не передам

Того, что разыгралось предо мною.

Картины слабо засветились там;

Я задрожал, пришелец одинокий,

Неведомым внимая голосам.

И разнеслось: «Вставайте, лежебоки!»

Так деревянный истукан, дрожа,

Воззвал, как бы отринув сон глубокий.

Он встал, руками слабыми держа

Корону, всю источенную тленьем,

И меч, который покрывала ржа.

И воскрешенный княжьим повеленьем,

Явился воинов истлевших строй,

Подобных нечестивым привиденьям,

Что нам мерещатся ночной порой.

В сутану облаченный, с князем рядом

Стоял старик — разгневанный, седой.

Казалось, князь командовал парадом.

Он строго осмотрел своих людей

И к старцу подошел с надменным взглядом:

«Я слаб, монах, но ты еще слабей, —

Помиримся, не время для раздора;

Покрой меня сутаною своей».

И к войску: «Скоро в бой, солдаты, скоро!

Вы заслужили тысячи похвал.

Алтарь и трон! Нам не уйти от спора!

Из вас любой сражаться клятву дал!

Живые лгут, что мы — добыча гнили,

Никто из нас оружья не слагал!

Они вопят: „Мертвец, лежи в могиле!“ —

Но есть доспехи и мечи у нас,

И мы еще коленей не склонили.

Они злословят, будто пробил час

И день настал, — но нас не взять обманом:

Кругом глухая ночь, и свет погас!

Так это свет? Смешно!» И смехом странным

Во тьме глубокой засмеялся он,

Но стал внезапно прежним истуканом:

Тут молния, как огненный дракон,

Сверкнула, и раската громового

Был голос многократно повторен.

Все мертвым, деревянным стало снова,

И лишь потом, когда сгустился мрак,

Фигуры вновь смогли промолвить слово.

Тогда монах сказал в потемках так,

Простерши руку пред собой тревожно:

«Вам небо подает последний знак!

Все то, чему вы дали клятву, — ложно,

А небеса безжалостны к врагам.

Одумайтесь, пока еще возможно!

Я вам истолкованьем знака дам:

Вы захотели непомерно много, —

Бог ныне возвестил о гневе нам.

Мы, благочестье соблюдая строго,

В смирении колена преклонив,