— Поедем,— согласился Тимоха.— Ты там бывал, знаешь, что где.

— Как не знать. Бывал не раз.

— Ну и всё. Выезжать-то рано будем?

— Пораньше нужно. Затемно. День-то теперь короткий, с воробьиный шаг.

Матрена Герасимовна, слушавшая весь разговор мужиков, собрала со стола, принялась мыть столешницу чистой мочалкой.

— Не ездил бы ты лучше, Провушка. Неспокойное нынче время. То воюют, то бунтуют. Переждал бы. Может, потише станет, тогда уж. А мы как-нибудь протянем. Соли у Авдея займем. Летом Глаша поможет отработать.

— Молчи, старуха,— возразил Пров,— волков бояться — в лес не ходить.

К вечеру Фомка вышел поить коня. Пров послал дочь показать Фомке прорубь. Глаша взяла пустое деревянное ведро, накинула шабур, надела валенки и пошла по тропинке к ручью. Следом за ней Фомка вел под уздцы Бойкого. За огородом спустились в ложок. Там между елок и кустарников подо льдом журчала вода.

Глаша зачерпнула из проруби, ведро поставила на лед. Бойкий с жадностью уткнулся мордой в прорубь. Пил долго. Наконец оторвал морду от воды, громко фыркнул вздутыми ноздрями, помотал головой и снова принялся пить. Наконец он совсем напился, поднял голову и отвернулся от ручья.

Глаша подняла ведро.

— Дай донесу,— нерешительно предложил Фомка.

— Сама донесу,— с обидой ответила Глаша,— не маленькая.

А вечером, когда Фомка насыпал овса в торбу Бойкому и взялся заносить в сени котомки, Глаша вышла на крыльцо.

— Дай помогу,— сказала она нерешительно.

«Сам донесу, не маленький»,— хотел ответить Фомка, но промолчал, вытащил котомку из-под сена и подал Глаше. Тут же сам взял две тяжелые котомки и вслед за девушкой внес в сени.

Глаша поставила котомку в уголок и спросила:

— Сам лесовал?

— А кто же! Не маленький,— сказал Фомка.— Я да тятя. А еще соседскую везем...

— А соболи есть там у вас?

— Есть и соболь.

— А у нас нет. Выбили.

— А ты в Богатейском бывала? — спросил Фомка.

— Бывала, конечно,— сказала Глаша и тут же рассмеялась.— Когда вот такая была.— Она показала рукой на аршин от пола.— Меня тятя с собой брал. А больше и не бывала. А помню все равно. Дома там большие, каменные...

Когда весь груз с саней перенесли в сени и пора было возвращаться в избу, Глаша спросила:

— На обратной дороге к нам заедете?

— А как же, заедем непременно.

Пров собрал свою пушнину, сложил в мешок.

Тимоха с сыном улеглись на полу, возле железной печки. В избе все давно спали. Только Тимоха долго не мог заснуть. Ворочался с боку на бок. Думал. Как там в Богатейском все обернется? Никого там нет своих, все чужие... А тут война где-то... Может, и правда не ехать, вернуться домой? А дома что скажут? Взялся, скажут, Тимоха, да не доехал, испугался. А мы-то на тебя понадеялись... Зря, выходит, два дня добирались, зря мучились. Вот так. И то верно говорят: волков бояться — в лес не ходить.

Глава третья

У БОГА ЗА ПАЗУХОЙ

По дороге из Пикановой в Богатейское, еще не доехав версты три до села, мужики увидели три белых двухэтажных дома. Они стояли в ряд на середине невысокого бугра. Чуть поодаль от них возвышалась церковь. Тоже белая, высокая. На самой макушке над ней блестел на солнце большой золотой крест. За церковью небольшая круглая рощица. А кругом и по всему бугру беспорядочно разбросанные, маленькие черные избы. А еще дальше, за избами, перелески да узкие полоски пашни.

Ехали молча. Даже когда вдали показалось село, никто не проронил ни слова. Молчали, зато смотрели во все глаза. Ни церкви, ни таких домов ни Тимоха, ни Фомка никогда еще не видели.

Первым нарушил молчание Пров:

— Успеть бы до вечера пушнинку сбыть да ночлег отыскать. Народ-то тут самородный живет.

— Это как — самородный? — не понял Тимоха.

— Не больно нашего брата тут принимают. Всякий волком смотрит. Редко кто ночевать к себе пустит.

— Вон как! — удивился Тимоха.— Да что же они так?

— Боятся, чтобы не ограбили. Варнаки, говорят, тут промышляют, разбойники... Разве у купца в трактире заночевать, если пустит.

— Ну поглядим,— неопределенно сказал Тимоха. Он дернул вожжи, и Бойкий рысью побежал под гору.

По селу ехали не останавливаясь, прямо к купеческой усадьбе. Неприветливо, холодно смотрели на приезжих приземистые зарымовские дома. На железных крышах печально высились печные трубы с черными колпаками-надтрубниками, похожими на диковинные шапки.

Казалось, что громоздкие, тяжелые дома устали стоять тут на взгорке. Из-за тяжести они словно вросли в землю по самые окна, тускло глядящие из проемов полуторааршинных стен. В окнах кованые решетки да еще и ставни. Вокруг окон каменные наличники. По углам домов спущены с крыши водосточные трубы: вверху — широкие, квадратные, внизу — поуже, круглые, с концами, отведенными в стороны. Торчат, как оторванные рукава...

Ворота тоже с решеткой, но открыты настежь. Мужики нерешительно въехали в ограду. Тут как стеной все обнесено низкими каменными складами с маленькими квадратиками окон и со множеством железных дверей. Здесь, в этих складах и амбарах, и шел купеческий торг.

Но сегодня пусто было в ограде — ни одной подводы, ни одного человека не видать.

Тимоха остановил лошадь. Вместе с Провом он заглянул в одну из открытых дверей.

— Чем порадуете, мужички? — встретил их писклявым голосом приказчик, сидевший за прилавком.— Пушнинку привезли?

— Привезли маленько,— безразличным голосом сказал Тимоха.

— А привезли, так выкладывайте,— заторопил приказчик.— Товар лицом показывайте.

Все трое внесли в магазин котомки. В это время в дверь зашел сам купец Зарымов. Откуда и взялся — точно прятался где-то да ждал, когда мужики занесут свой товар.

Приказчик поклонился купцу, но тот даже и не взглянул на него. Купец на мужиков смотрел, словно изучал их, а мужики — на купца.

Тимоха про Зарымова слышал не раз еще в Налимашоре и представлял его большим, широкоплечим, сильным. А сейчас стоял перед ним живой Зарымов — низенький старичок с редкой, короткой бородкой. Толстопузый, будто кто ему нарочно засунул под шубу подушку. И казалось, что из-за своей толщины не видит Зарымов собственных ног.

Он как-то смешно подрыгал правой ногой, будто хотел похвастаться своими белыми, в разводах купеческими валенками, и безразлично спросил:

— Из Пикановой да с Горластой,— ответил Тимоха.

— Этот бывал у меня,— купец толстым лицом мотнул в сторону Прова,— этого помню.

— Пикановский он, Никодим Сильвестрович,— подсказал приказчик.

— Знаю. А тебя,— купец обернулся к Тимохе,— не знаю и Горластую твою не слыхал. Издали, выходит, приехали?

— Издали.

— У меня первый раз?

— Впервой.

— Ну и ладно.— Купец зачем-то потер руки.— А чем порадуете? Куница, соболь есть?

— Есть.

— А есть, так и выкладывайте, мужички, выкладывайте! Расплачусь сполна да прикажу подать вина. Помните Зарымова да почаще заглядывайте. Побольше соболя да куницы возите. Деньгами и товаром не обижу. В почете у меня будете.

Тимоха первый выложил на прилавок шкурки из своей котомки. Купец сразу вытянул из кучи соболью шкурку, помял в толстых пальцах, погладил.

— Давнишняя? — спросил он небрежно.

— Прошлой осенью добыл. В избе держал над полатями, чтобы не испортилась,— словно извиняясь, сказал Тимоха.

— Давнишняя, говорю,— решительно повторил купец.— Третьим сортом пойдет.— Он отбросил шкурку в сторону и взял другую.— И эта давнишняя.

— Давнишняя, говорю... Третьим сортом пойдет.

— Зачем зря говорить-то? — возразил Тимоха.— Нынешней осенью добыл.

Зарымов, не обращая внимания на слова Тимохи, отбросил шкурку.