Отобранные монеты приказчик завернул в тряпочку и опустил в карман.

— Вот если возьмет Зарымов, тогда на тот год привезу тебе деньгами или товаром, как скажешь. Сполна расплачусь. За мной не пропадет, не обижу. У меня закон — тайга, черпак — мера.

— А теперь бы? — совсем робко спросил Кондрат.

— А теперь тебе кружку вина казенного. Для храбрости,— со смехом сказал Пестерин.— Небось страшно клад-то копать? А на тот год как приеду, то и расплачусь, если хозяину понравится. А не понравится, все в целости обратно доставлю. А бусы эти да железки шаманские — это все не годится. Оставь себе. Пусть в шкатулке лежат. А помрешь, пусть мужики их в гроб с тобой положат... Ну, мне пора.

Он вышел на крыльцо, подошел к саням, нагруженным пушниной, из-под сена вытащил начатую бутыль с водкой, налил в кружку и подал десятскому.

— Господи благослови,— перекрестился Кондрат,— дай вам бог здоровья... Добрый вы человек, Силантий Никифорович. Счастливой вам дороги...

Пестерин снова наполнил кружку, сам выпил, крякнул и спрятал бутыль под сено.

— Ну, будь здоров, старина, не поминай лихом. Жди к осени.— Он хлопнул нагайкой по голенищу, крикнул: — А ну, мужички, трогай! Закон — тайга, черпак — мера,— и привычно вскочил в сани.

Обоз не спеша, со скрипом тронулся с места.

И опять налимашорцы глядели в маленькие мутные окна... Теперь через год будет этот праздник. Да и праздник ли? Кому праздник, а кому огорчение. С каждым годом Пестерин все скупее платил за пушнину, да и пушнины становилось все меньше...

Не поживился на этот раз и Кондрат. Надеялся он на клад, а клад-то мимо проскочил. Он стоял как вкопанный, хмуро глядел вслед уходящему обозу и думал:

«Весна придет, наищу золота побольше. Зарымов-то добрый, сказывают, человек да щедрый. Знает, что к чему. Золото купит. Как золото не купить? А тогда и деньги будут».

Глава седьмая

ЦАРСТВО ШАМАНОВ

Весной, когда в лесу растаял снег и чуть подсохла земля, лунным вечером Кондрат украдкой пошел к своему заветному месту. На знакомой лесной полянке, освещенной лунным светом, сплошной пеленой серела прошлогодняя трава. Опавшие листья осинника надежно укрывали вскопанный кусочек земли. Но Кондрат хорошо помнил, в каком месте поляна уже перерыта, а в каком не тронута.

Ночной прохладный воздух будто сковал ветки деревьев и кустов. В мертвой лесной тишине был отчетливо слышен каждый случайный звук.

Легкие облака, похожие на стаю серых лохматых филинов, медленно плыли с запада на восток. Изредка они закрывали луну, и тогда по поляне медвежьей шкурой проползала холодная тень. Когда луна пряталась за облака, Кондрат торопливо копал землю, а когда большой серебряной монетой она выплывала на чистое небо, он так же торопливо перебирал комки влажной земли, пальцами растирая их в мелкие крошки. И все твердое, что попадалось, боязливо оглядываясь, совал в карманы.

«Добрый человек Силантий Никифорович, не обманет. За мое золотишко денег привезет...— думал Кондрат.— И Зарымов не дурак. Знает, что к чему. Всю жизнь с золотом занимается. А я к приезду Силантия Никифоровича еще золотишка накопаю... Кондрата Антоновича тоже, брат, не обманешь. Десятским не зря выбирали. Уважают меня в деревне, за ум уважают, за распорядительность. Вот только не прознал бы кто про золотишко. Народ жадный, узнают — разворуют...»

К полуночи тучи постепенно заволокли все небо. Пропала луна. Потемнело. А Кондрат, ничего не видя перед собой, все еще лихорадочно копался в земле, на ощупь искал золото.

Вдруг под руки ему попало что-то большое, твердое. Не то горшок, не то чашка.

— Дай бог золотишко...— обрадованно прошептал Кондрат.

Он погладил «горшок» руками, потер полой понитока. «Гладкое, круглое. Горшок, похоже. Может, с деньгами? Только легкий больно. А, вот тут что: высыпались деньги то! Дырки в горшке. Одна, другая... Ну, если высыпались, значит, тут же лежат. Посветлее станет — найдутся». Кондрат понюхал «горшок» — землей пахнет. Взял на зуб краешек.

От «горшка» отломился кусочек. Кондрат пожевал его. Вроде бы глина, а может, и не глина. Брезгливо сплюнул.

Тут между тучами проглянула луна.

Кондрат глянул на свою находку и задрожал, будто кто окатил его ледяной водой. Из рук глядел на него черными, пустыми глазницами человеческий череп...

— Спаси господь и помилуй,— прошептал Кондрат,— череп-то здесь откуда?

Он хотел отшвырнуть череп в сторону, но тут новая волна холода прошла у него по спине, по рукам, по затылку. Он отошел в сторонку и бережно поставил череп у подножия высокой ели.

Дрожь прошла. Но страшная слабость овладела Кондратом. Боязливо оглядываясь на череп, чуть белевший под деревом, он вернулся к раскопанной земле и сел на мох. Дышать стало трудно, в голове стучало, и сквозь этот стук вихрем проносились обрывки мыслей:

«Шаманы тут жили... царствовали... Золото копили... Может, шаманский и череп-то? А может, хозяина того, что клад прятал? А может, как я, искал клад-то, не нашел, да тут и помер?»

Опять его охватила дрожь и встал перед глазами череп.

«Бросить все да уйти поскорее,— подумал Кондрат, но тут совсем уж дурная мысль мелькнула в голове: — Высыпались деньги-то... Пойдет кто да увидит. Унесут, разворуют. Нет, уходить нельзя, нужно все подобрать...»

И, снова склонившись над вскопанной землей, он жадно и торопливо стал перебирать ее, все твердое поспешно опуская в карманы.

«На огненных конях скакали... Зверей копьями убивали,— вспоминал он.— А может, и людей убивали?» Он опять боязливо обернулся в сторону черепа, и тут представилось ему, что не он держит череп в руках, а его голову кто-то сжимает жесткими костяными руками. Луна совсем потонула в тучах. Стало темно, как осенней безлунной ночью. Закружилась голова. Кондрат встал на колени, руками уперся в землю. Последние силы оставили его. Тяжело дыша, ощущая страшную боль в голове, он упал ничком на землю... И вдруг боль сразу прошла. Темная поляна стала освещаться розовым светом, отступил лес, расширилась, раздалась поляна, и посредине нее запылал яркий костер... А потом, один за другим, повсюду стали загораться другие костры, поменьше. Стало жарко, как в бане. И вдруг из леса вышла шумная толпа людей с копьями в руках. Впереди ехал всадник на огненном коне. За ним несли большого зверя. Тушу зверя бросили к большому костру, разбежались по всей полянке, зашумели, заплясали у маленьких костров. Всадник на огненном коне перескочил через большой костер, остановился перед Кондратом.

На всаднике была звериная шкура, увешанная янтарными бусами, на шее висел идол с двумя головами и с распростертыми крыльями. В руке всадник держал длинное копье...

Огненный конь встал на дыбы. Костер погас, за ним погасли маленькие костерки. Пропали шаманы. Стало темно, как в погребе, и из темноты, скаля редкие зубы, черными, пустыми глазницами смотрела на Кондрата мертвая голова. От этого взгляда смертельный холод разливался по всему телу...

Ни этой ночью, ни наутро Кондрат домой не вернулся. На третий день налимашорцы, выйдя на поиски, нашли десятского на его угодье. Кондрат ничком лежал на земле, зажав в каждой руке по ржавой старинной монете.

Мужики сняли с Кондрата ремешок с бляхой. Покойника на руках вынесли из леса. Еремей сколотил гроб. Домна поплакала, когда гроб выносили из избы...

Похоронили Кондрата между елками, рядом с могилой его отца.

Глава восьмая

«НЕТ КРЕСТА НА ТЕБЕ...»

После смерти Кондрата десятским налимашорцы выбрали Матвея, Федотова старшего сына. Бляху Матвей не носил, она висела у него на стене в горнице, а надевал он ее, только если из волости приезжало начальство, да на сходки.

Матвей был мужик тихий, хозяйственный, спокойный и распорядительный. Званием своим не гордился, а дело делал.