Около 997 г. священник Тангбранд по поручению норвежского конунга Олава Трюггвасона прибыл в Исландию для проповеди христианства. На первых порах он преуспел, обратив некоторых исландцев в новую веру, чем вызвал недовольство язычников. Женщина-скальд по имени Стейнунн вступила с ним в спор:

И тогда Стейнунн произнесла приведенное выше стихотворение о крушении корабля Тангбранда, подчеркнув, что несчастье было вызвано Тором, а Христос не сумел уберечь проповедника. Видимо, в устной традиции существовало и некое повествование о поединке Тора и Христа, на которое ссылается Стейнунн. Победителем в этом поединке был Тор: Христос убоялся сразиться с языческим богом.

Противостояние язычников и христиан в Исландии в самом конце Х в. было крайне острым и сопровождалось убийствами и кровопролитием. Чтобы предотвратить раскол общества, на альтинге 1000 г. законоговоритель (главное должностное лицо Исландии) Торгейр вынес решение: христианство провозглашалось единственной официальной религией. Те же, кто хотел придерживаться веры предков, мог совершать языческие обряды, но не публично, а втайне. Сложившаяся к 1000 г. ситуация в Исландии указывает на то, что к этому времени христианство уже было достаточно хорошо известно, и многие исландцы приняли крещение.

Знакомство скандинавов с христианством началось задолго до его официального введения. Во время походов на христианский Запад, в Ирландию, Англию, Франкию, Германию, викинги разоряли монастыри и увозили церковную утварь, но при этом они видели церкви, церковное убранство, образы Иисуса Христа. Викинги захватывали в плен монахов, и пленники возносили молитвы, а нередко и пытались обратить в истинную веру своих врагов. Однажды в сильный шторм корабль викингов был на грани крушения, обращения к Тору и принесенная жертва не помогли, и лишь после молитвы пленников-монахов шторм неожиданно прекратился. Уверовав в силу Христа, викинги освободили монахов и приняли крещение.

Правители западных государств, тяжело страдавших от викингских набегов, всеми силами пытались «цивилизовать» варваров, в том числе с помощью крещения. На первых порах эти попытки не были успешными.

Даже если эта история придумана самим Ноткером, она отражает многочисленные случаи крещения викингов в IX — Х вв. Но даже подобное «прагматическое» крещение оставляло след в сознании скандинавов. Еще большую роль играли христианские миссионеры, среди которых выделяется св. Ансгарий — «апостол Севера», который проповедовал в Дании и дважды, в 839–841 и 852–854 гг., ездил в крупнейший торговый центр Свеаланда Бирку, где оба раза основывал церкви и оставлял священников. Эти попытки не имели ощутимых результатов: церкви после отъезда Ансгария разрушались, священников нередко убивали, а конунги Дании или Свеаланда оставались язычниками. Но миссии способствовали распространению христианских идей и представлений в обществе, подготавливая его к внедрению христианства.

Восприятие христианских догматов и представлений на первых порах было весьма своеобразным: они воспринимались сквозь призму языческих верований: упрощались, переосмыслялись, уподоблялись в чем-то схожим мифологическим персонажам. Так, например, понятие Троицы совершенно не принималось новообращенными скандинавами. Да и сами проповедники не слишком пытались донести это понятие до своих слушателей, опасаясь, что они воспримут Бога Отца, Бога Сына и Св. Дух как многобожие, и потому Христос отождествлялся с Богом Отцом. Пантеону богов язычества миссионеры противопоставляли единого и всемогущего Бога. Первые скальды-христиане используют те же обозначения Христа, что и Одина: «всеотец», «всемогущий», «правитель небес». И даже в XII в. скальды продолжают называть Христа «единственным» Богом: «Христос, единственный Господин смертных, имеет власть над всеми живущими» (Маркус Скеггьясон, вторая половина XI в.), «единственный господин солнца» (Эйлив Кульнасвейн, конец XII — начало XIII в.).

^{Изображение Христа, рунический памятник, 960-е гг., Jelling, Ютландия, Дания.}

^{National Museum of Denmark / Photo: Roberto Fortuna (по лицензии CC-BY-SA)}

На ранних же стадиях христианизации Христос воспринимался как еще один из богов, которого можно было включить в традиционный пантеон. Так, очевидно, полагал один из исландских первопоселенцев Хельги Тощий (около 890 г.), чья «вера была очень смешанной: он верил в Христа, но призывал Тора, когда дело касалось поездок и трудных времен».

Скандинавы-христиане усвоили лишь один аспект образа Христа из всего многообразия понятий, связанных с ним в христианском мире того времени — образ могущественного и торжествующего бога, Христа-победителя. И в скальдической поэзии до 1050 г., и в изобразительном искусстве он представлен могучим, побеждающим врагов конунгом неба и земли. Древнейшее изображение Христа — на втором Еллингском камне (960–970-е гг.) — представляет его в сиянии славы. Иисус изображен как бы распятым — раскинувшим руки, но крест отсутствует, а его туловище и руки замысловатым узором оплетают ленты.

Уверовать в Христа викингов заставляет его превосходство над языческими богами. Показателен рассказ о крещении норвежского правителя Гудбранда из Долин, который, узнав, что Олав Харальдссон принуждает людей обратиться в христианство, собрал тинг и предложил противопоставить ему Тора: «если мы вынесем из храма стоящего там Тора, который нас всегда защищал, и он посмотрит на Олава и его людей, то бог Олава растает, и все его люди превратятся в ничто». Гудбранд просит Олава явить силу своего бога, прекратив дождь и заставив солнце выйти из облаков. Узнав, что статуя Тора внутри полая, Олав приказывает одному из своих людей ударить по ней дубиной, когда бонды, собравшиеся на тинге, будут слушать его речь и отвлекутся. По молитве Олава погода улучшилась, и перед восходом солнца Олав произносит речь, противопоставляя Тора и Христа: твой бог «слеп и глух и не может защитить ни себя, ни других, он даже не может сам сдвинуться с места, если его не понесут. Я думаю, что скоро ему придет конец. А теперь посмотрите на восток, там идет наш Бог во всем своем блеске». Обернувшись к солнцу, жители Долин не заметили, как воин Олава ударил дубиной по статуе, которая раскололась, и из нее выползли мыши, ящерицы, змеи и жабы. Это убедило Гудбранда и бондов принять христианство.

Борьба язычников и христиан осмысляется в мифологической плоскости, как борьба богов, Христа и Тора, которая завершается безусловной победой Христа: «Плохо пришлось нашему богу, и раз он не смог нам помочь, мы будем теперь верить в того бога, в которого веришь ты», — говорит в заключение Гудбранд (Сага об Олаве Святом, гл. CXII; КЗ. С. 257–258).

В функции Христа, как и конунга эпохи викингов, входит защита земель и людей, не только в духовной сфере, но и во вполне реальном мире. Он и сам покоряет языческие земли, завоевывает их силой, как надлежит конунгу: «Говорят, что (Христос) имеет трон на юге у источника Урд. Так могучий конунг Рима (= Христос) подчинил своей силе языческие земли». Как и конунг, Христос обладает удачей, которую он может передавать другому человеку. Торбьёрн Скальд Дис (конец Х в.) упоминает викинга, который после крещения «получил великую удачу Белого Христа». Уподобление Христа скандинавскому конунгу распространяется даже на такие специфические и далекие от христианства сферы, как кровная месть. В готландской надписи из Sjönhem (XI в.) заказчики памятника призывают Христа отомстить убийцам их сына: «Этот (камень) по Хродфосу. Его обманом убили валахи (?) в далекой поездке. Да поможет Бог душе Хродфоса. Отомсти, Боже, тем, кто его обманом убил». Христос мыслится здесь правителем, непосредственно участвующим в жизни своих поданных и вершащим суд и расправу. Наконец, как и легендарные конунги-Инглинги, Христос может обеспечить урожайный год и мир в стране, о чем его надлежит специально просить, как указывается в одном из шведских областных законов XIV в.

Скандинавское язычество, как мы видели, разработало чрезвычайно подробную систему представлений о загробной жизни с рядом миров и пространств. В «христианстве викингов» эти представления были переосмыслены. Разнообразные мифологические загробные миры — Вальхалла, Хель, обиталище Фрейи — перекликались с представлениями об аде. Их соположение наиболее ярко проявилось в использовании названия богини царства мертвых и самого этого обиталища умерших Hel для обозначения ада. Сложные понятия христианского вероучения сводились к их наиболее общему ядру, соотносимому с языческими верованиями.

^{Подвеска в виде молоточка Тора с крестами, бронза, Х в., Lugnås, Вестеръётланд, Швеция.}

^{The Swedish History Museum, Stockholm}

Важнейший символ Христа — крест сопоставлялся с символом Тора — молотом и противопоставлялся ему. Причисление Христа к языческому пантеону или, по меньшей мере, вера в Христа и Тора одновременно находит отражение в сочетании символов Христа — креста и Тора — молота на одном предмете. Молоточек Тора из Lungås (Вестеръётланд, Швеция) декорирован крестиками, а готландская литейная форма предназначена для изготовления одновременно и молоточков Тора, и нательных крестиков. Неясно сочетание символов на другой подвеске: в перекрестье, вероятно, ветвей креста, несомненно вырезан крест, но другой конец подвески представляет оскаленную морду волка — возможно, Фенрира. Наконец, непонятно, что именно держит в руках Тор, молот или крест, на исландской статуэтке. Многочисленны случаи сочетания изображений креста и молоточка Тора в граффити на восточных монетах.

Норвежский конунг Хакон Добрый (ум. 959 или 960 г.) был отдан его отцом Харальдом Прекрасноволосым на воспитание английскому королю Этельстану. Англия к Х в. уже давно была христианской страной, и Хакон, естественно, был крещен и воспитывался как христианин. Вернувшись в Норвегию и став конунгом, Хакон не отказался от своей веры, и это привело к конфликту с норвежскими бондами: он отказывался совершать жертвоприношения, есть на пиру конину, а чашу с вином осенял крестом. Под угрозой изгнания ему пришлось выполнять языческие обряды, прежде всего не брезговать кониной. Получивший смертельные раны в своей последней битве, Хакон дал обет, что вернется к праведной жизни христианина, если останется жив, если же умрет — пусть похоронят его, как хотят. Его похоронили в роскошном одеянии и полном вооружении под курганом, однако не положили других вещей и не совершили жертвоприношений, совмещая тем самым языческий и христианский обряды погребения. При этом скальд Хакона Эйвинд Погубитель Скальдов сочинил песнь о том, как Один встречает Хакона в Вальхалле.

Соединение, синкретизм языческих и христианских представлений в X–XI вв. ярко проявился в изобразительном искусстве. На распространившихся в это время особенно в Швеции рунических памятниках надпись традиционно высекалась на туловище змея (или двух змеев), окаймляющего выровненную поверхность камня. Вероятно, этот змей соотносился с мировым змеем Ёрмунгандом, окружающим землю. Большинство памятников было установлено уже в христианскую эпоху, и с начала XI в. в центре изобразительного пространства появляется крест. Не мешает изображение языческого змея и распространенной молитвенной формуле: «Да поможет Бог (и Божья Матерь) душе» человека, в честь которого воздвигнут памятник.

Едва ли не наиболее ярким примером синкретизма двух религий является знаменитый Госфордский крест. Установленный в первой половине Х в. в Камбрии (Англия) и достигающий 4,4 м в высоту, крест напоминает дерево и, вероятно, соотносится с мировым древом Иггдрасилем. В углубленных ячейках на всех четырех сторонах креста помещены рельефы по сюжетам как скандинавской мифологии, так и новозаветной истории. Четыре мифологических сюжета посвящены «рыбалке Тора», связанному Локи с его женой Сигюн, Хеймдаллю, держащему рог, и Видару, раздирающему пасть Фенрира. Рядом находится изображение распятия Христа с предстоящими Марией Магдалиной и Лонгином (воином, который пронзил распятого Христа своим копьем) на восточной стороне креста. Существует предположение, что мифологические сцены иллюстрируют христианское учение: например, связанный Локи символизирует Сатану. Однако это предположение чисто умозрительное, и значительно вероятнее, что представленные здесь сцены Рагнарёка отражают языческие представления, а сцена распятия Христа знаменует его включение в языческий пантеон в ранний период христианизации скандинавов.

С течением времени христианские представления все более укоренялись в скандинавских обществах, и в сагах о норвежских конунгах, вводивших в стране христианство, Олаве Трюггвасоне (ум. 1000 г.) и Олаве Харальдссоне (ум. 1030), начали рассказывать многочисленные истории об их встречах и состязаниях с Одином, из которых они выходили победителями. Так, Один под видом старика-сказителя, одноглазого и носившего широкий плащ и шляпу с широкими полями, явился однажды к Олаву Трюггвасону, рассказал ему множество занимательных преданий о древних временах и завоевал тем самым доверие Олава. Наутро же сказитель исчез, но перед уходом зашел на кухню, где готовили мясо для конунга, и предложил заменить варившееся мясо двумя кусками говядины, сказав, что его мясо намного лучше. Узнав об этом, Олав понял, что старик хотел заставить его отведать жертвенного мяса и тем самым совершить идолопоклонство, и приказал выбросить мясо, принесенное стариком.

^{Прорись изображений на Госфордском кресте.}

^{Wellcome Collection}

Постепенно усваивались и церковные догматы. Учение о рае и аде породило новый вид исландской литературы: видения, герой которых оказывался в аде и становился свидетелем мучений грешников, или в рае, который представлялся цветущим садом. Одно из первых видений ада связано также с именем Олава Трюггвасона. Еще ребенком Олав попал на Русь и воспитывался при дворе князя Владимира Святославича. Как рассказывается в саге, когда он подрос и начал ходить в походы с войском Владимира, ему однажды приснился сон. Он поднялся на огромный камень, и ему казалось, что «он находится выше облаков и видит красивые места и светлых людей, которые там были, и почувствовал он сладкий аромат, и увидел красивые цветы, и большее великолепие, чем он мог себе представить». И Олав услышал голос, убеждавший его познать истинного Бога и для этого поехать в Грикланд (Византию), чтобы принять крещение. Устрашившись, Олав стал спускаться с камня и увидел внизу «многие страшные места, полные мучений, огня и мороза, и воя, и жалобного плача, и казалось ему, что он узнаёт многих своих друзей язычников. И то увидел он, что это мучение ждет конунга и княгиню (Владимира и его жену)». Олав отправился в Грикланд, крестился и вернулся на Русь вместе с епископом, который крестил Владимира, его жену и множество других людей (Сага об Олаве Трюггвасоне монаха Одда, гл. 9). Писавший в конце XII в. исландский монах Одд рисует традиционную для западноевропейских видений картину рая и ада, но приписывает видение, как и крещение Руси, Олаву Трюггвасону, первому норвежскому конунгу, последовательно вводившему христианство в Норвегии и Исландии.

^{Литейная форма для отливки нательных крестиков и молоточков Тора, Х в., Готланд, Швеция.}

^{National Museum of Denmark / Photo: Lennart Larsen (по лицензии CC-BY-SA)}

Опирающийся на песни «Старшей Эдды» в их, видимо, еще дописьменной форме, но также и на многие другие источники, Снорри Стурлусон, потомственный христианин, видимо, стремился достаточно точно передать известные ему мифы. Ведь он писал учебное пособие для начинающих скальдов. В скальдической поэзии множество кеннингов основывалось на мифологической традиции: например, обозначения золота «волосы Сив» требовало знания мифа об изготовлении карликами золотых волос для нее, а «выкуп за выдру» отсылал к сказанию об убийстве Одином, Локи и Хёниром выдры, выкупом за которую стал проклятый карликом Андвари золотой клад. Соответственно скальды и в XIII в. должны были хорошо знать мифологические сказания, чтобы свободно и правильно использовать этот важнейший поэтический прием. Но вот в Прологе к «Младшей Эдде» Снорри выступает не как «учитель древностей», а как человек своего времени, который систематизирует и согласует свои источники и который противопоставляет христианского Бога языческим богам. Пролог открывается пространным рассуждением Снорри о причинах, которые заставили людей верить в истинного Бога, что «создал небо и землю и… двух человек, Адама и Еву, от которых пошли все народы» (МЭ. Пролог; С. 9). «Христианский» зачин Пролога должен обозначить отношение Снорри к пересказываемым далее мифам о языческих богах: для него они древние вожди, заслуги которых были столь велики, что их стали почитать как богов. Тем самым Снорри снимает покров сакральности с языческих богов, приравнивает их к людям и — дистанцируется от веры дальних предков.

Традиция «очеловечивания» богов — эвгемеризм — восходит еще к античности и была широко распространена в средневековой литературе. Наиболее частым проявлением эвгемеризма было возведение своего рода к одному из богов: мир богов и мир людей объединялся в предках конунга или другого знатного человека. Непосредственная связь этих миров, однако, в скандинавской мифологии отсутствует: в отличие от, например, греко-римских богов скандинавские асы и ваны почти не вступают в прямые контакты с людьми. Однако представление о языческих богах как прародителях людей существовало еще в общегерманской мифологии: Тацит писал о вере германцев в то, что они произошли от Манна, сына порожденного землей бога Туисто (Тацит, 2. С. 354). В англосаксонских королевских родословных уже в VIII–X вв. Водан считался предком королей практически всех английских королевств. В Скандинавии впервые возведение рода правителя к языческим богам, прежде всего Одину, мы встречаем в поэме конца Х в. скальда Эйвинда Погубителя Скальдов «Перечень Халейгов», т. е. норвежских ярлов Хладира (на территории современного Тронхейма). Эйвинд возводит род ярла Хакона к сыну Одина Сэмингу и называет Хакона «родичем Фрейра», т. е. родственником богов. Так же и династии конунгов Свеаланда — Инглинги и датских конунгов в Лайре — Скьёльдунги восходят к Одину через его сыновей, Ингви-Фрейра и Скьёльда.

В сочинении начала XII в. исландского писателя Ари Торгильссона Мудрого боги-родоначальники превращаются в людей. Рассказывая о заселении острова, Ари указывает происхождение того или иного первопоселенца: «Хроллауг, сын Рёгнвальда, ярла из Мёра, поселился на востоке на Побережье. Оттуда пошли люди с Побережья» (Книга об исландцах, гл. 2). Их предки — норвежская знать, но никак не боги. И только свой род он возводит к сыну Одина Ингви — но называет его «конунгом тюрок». Ингви, а, вероятно, и сам Один, — уже не боги в его глазах, а прославленные конунги из дальней и почти неизвестной земли тюрок — так называли в Скандинавии кочевые народы юга Восточной Европы.

Спустя столетие Снорри Стурлусон рассказывает историю могущественного вождя Одина, приведшего свой народ в Скандинавию. В Прологе к «Младшей Эдде» Снорри, следуя популярной европейской легенде о происхождении франков от троянцев, перечисляет предков Одина, начиная с Приама. Троянская легенда в «Саге об Инглингах» отсутствует, и история Одина начинается с географического описания его первоначального места пребывания.

Знакомый с европейской географической литературой, восходящей к античности, Снорри делит землю на три части, из которых называет Азию и Европу, разделенные рекой Танаквисль (античный Танаис = р. Дон). К северу от Черного моря он помещает Великую или Холодную Свитьод (Свеаланд), в которой размещает «Страну асов» с Асгардом и «Страну ванов». Азия отождествляется им по созвучию со «Страной Асов», где находится Асгард. В устье «Танаквисля, или Ванаквисля», которая впадает в Черное море, располагается Страна Ванов (Vanaland), или Жилище Ванов (Vanaheimr). Замена Танаквисль на Ванаквисль позволяет Снорри поместить ванов в качестве соседей асов — этого требует последующий рассказ об их войне. Географическая привязка переносит Асахейм / Асгард и Ванахейм, как и их обитателей, из мифологического пространства в реальное. В нем Один оказывается не богом, а выдающимся вождем и жрецом, в совершенстве владевшим магией и колдовством. Снорри приписывает Одину обучение людей поэзии и знанию рун, введение законов и установление порядка. Он также отмечает способность Одина менять обличья. Сохранив, таким образом, за Одином практически весь набор функций и деяний, свойственных ему в мифологии, Снорри превращает его в могущественного вождя. После войны с ванами Один передал правление в Асгарде своим братьям Вили и Ве, а сам отправился в путь из Великой Свитьод на Север. По дороге Один оставляет своего сына править в Саксланде (Германии). В «Младшей Эдде» добавлено, что Бальдр стал править в Вестфалии, Сиги и его сын Рерир — во Франкии. Один останавливается в Оденсей («Острове Одина») на острове Фюн, откуда посылает Гевьон за новыми землями. Здесь Снорри пересказывает миф о пахоте Гевьон, который завершается женитьбой сына Одина Скьёльда на Гевьон и их правлением на острове Зеландия в Лайре. Один же уходит дальше на север, в Свитьод (Свеаланд), где «поселился у озера Лёг там, где теперь называется Старые Сигтуны, построил там большое капище и совершал в нем жертвоприношения по обычаю асов» (Сага об Инглингах, гл. I–V. С. 11–13). В этом перечислении мест расселения асов и ванов Снорри сочетает мифологические и реальные места. Названия мифологических обиталищ богов перемежаются в этом списке с действительно существовавшими поселениями: Оденсе (современный город на острове Фюн), Старые Сигтуны (крупный торговый и культовый центр), Лайре (усадьба правителей острова Зеландия в VI–X вв.), Упсала (современная Старая Упсала), что как бы уравнивает те и другие, перенося мифологические локусы в реальность.

Менее очевидны и потому подчас спорны влияния христианства на другие аспекты древнескандинавской мифологии. В наибольшей степени воздействию новых представлений, как считается, подверглись картина возрожденной земли после Рагнарёка и образ Бальдра.

Христианская эсхатология, воплощенная в библейских книгах и «Откровении Иоанна», была доступна в своем полном виде лишь очень немногим скандинавам в первые века после принятия ими христианства: верхушке клира, владевшей латинским языком. Простые священнослужители знакомились с ней в упрощенном виде в переводах и пересказах церковной литературы на народные языки, а простые прихожане черпали свои знания по преимуществу в проповедях. Поэтому представления о конце света были поверхностными и крайне упрощенными, что делало тем более возможным их соположение с представлениями о Рагнарёке.

Картины Рагнарёка и апокалипсиса имеют определенное сходство: им предшествуют разнообразные знамения, происходят социальные и природные катаклизмы, наступает конец света, устанавливается царство добра (тысячелетнее царство Христа — «век Бальдра»). Эти параллели позволили некоторым исследователям полагать, что сама идея гибели мира не была свойственна германской мифологии, а привнесена в Скандинавию вместе с христианством.

Вместе с тем эсхатология христианства, как она воплощена в библейских книгах и, прежде всего в «Откровении Иоанна», связана с понятиями души и ее посмертной участи, раем и адом, Вторым Пришествием Христа, воскресением мертвых и Страшным Судом. В основе этого комплекса лежит концепция греха, его искупления или наказания. Однако само понятие греха было абсолютно чуждо как древним германцам, так и скандинавам эпохи викингов. Оно пришло на Север только вместе с христианством. Соответственно не могли возникнуть и представления о суде над душами умерших, разделении их на праведников и грешников, противопоставлении рая и ада и пр. Распределение умерших по загробным мирам, как минимум трем — принадлежавшим Одину, Фрейе и Хель, — зависело прежде всего от статуса умершего и причины его смерти, а отнюдь не от его добродетелей, которые в скандинавском обществе радикально отличались от христианских. Знатных и наиболее отважных воинов, павших на поле битвы, валькирии забирали в Вальхаллу, остальные воины попадали к Фрейе, все же прочие умершие отправлялись в Хель. Как Вальхалла ничуть не напоминает христианский рай, так и царство Хель принципиально отлично от ада: оказавшиеся там люди не подвергаются мучениям, а, скорее, продолжают привычный образ жизни: например, к появлению Бальдра обитатели Хель готовят пышный пир.

Более того, миф о Рагнерёке возник задолго до христианизации Скандинавии. Мы не знаем, существовал ли он у древних германцев времен Тацита (I в. н. э.) или Иордана (VI в. н. э.), но уже на брактеате из Trollhätten V в. изображен Тюр с рукой в пасти волка. Этим волком, согласно записанному в XIII в. мифу, был Фенрир. Образ Фенрира теснейше связан с мифом о Рагнарёке: именно он принесет смерть верховному асу — Одину, а руку Тюр потерял тогда, когда боги надевали на волка оковы. Можно полагать, что в это время некие эсхатологические мотивы (если не цельная эсхатология, как она представлена в «Старшей Эдде») уже существовали. В VIII в. появляются первые надежные свидетельства его достаточно широкого распространения в Скандинавии. Прежде всего, это многочисленные изображения Вальхаллы на готландских рисованных камнях VIII–IX вв. В них отражен полностью разработанный комплекс представлений об обиталище Одина с его троном, с прибывающими воинами, которых встречают валькирии с питьевыми рогами, со сражающимися ежедневно воинами. Миф о Вальхалле имеет смысл только в эсхатологическом контексте — она приют для воинов, готовящихся к схватке с чудовищами в конце света. Даже внешний вид говорит о ее воинской предназначенности: «стропила там — копья, а кровля — щиты, и доспехи на скамьях» (Речи Гримнира, 9).

^{Фенрир и корабль мертвых Нагльфар (?), рунический памятник, XI в., Tullstorp, Сконе, Швеция}

^{National Museum of Denmark / Photo: Erik Moltke (по лицензии CC-BY-SA).}

Вальхалла — фактически единственный сюжет, связанный с Рагнарёком, который нашел широкое отображение в искусстве. Лишь два-три памятника, причем из дважды завоеванной викингами в IX–X и начале XI в. Англии, несут изображения борьбы с волком Фенриром: на первом из них Фенрир пожирает Одина, нога которого находится в пасти волка. Аналогичный сюжет известен на руническом памятнике из Ledberg (Эстеръётланд, Швеция) XI в. На третьем памятнике Видар разрывает пасть Фенрира, поставив ногу в волшебном башмаке на его нижнюю челюсть. Возможно, Фенрир и корабль мертвецов Нагльфар представлены на памятнике из Туллсторпа (Сконе, Швеция).

Свидетельством широкого распространения мифа о Рагнарёке, служат приводимые Снорри поверья, берущие начало в этом мифе. Так, считалось, что «всякий, кто умрет с неостриженными ногтями, прибавит материала для Нагльфара» (Видение Гюльви, 50; МЭ. С. 52), а башмак Видара, которым он наступит на челюсть Фенрира, «сделан из тех обрезков, что остаются от носка и от пятки, когда кроят себе башмаки. И потому тот, кто хочет помочь асам, должен бросать эти обрезки» (Видение Гюльви, 50; МЭ. С. 53). Простые люди, хотя и были официально приобщены к христианству, продолжали сохранять верования, связанные с мифом о Рагнарёке.

Иное дело — миф о возрождении мира после Рагнарёка. Никаких следов его существования до XIII в. как будто не обнаружено ни в литературе, ни в изобразительном и декоративном искусстве, ни в скальдической поэзии. Поэтому происхождение этой части скандинавской эсхатологии, как она предстает в памятниках XIII в., — предмет дискуссий. Если часть ученых полагает представления о возрождении мира неотъемлемой частью скандинавской мифологии, то другие не исключают, что как сама эта идея, так и характеристики «века Бальдра» возникли под влиянием христианского учения о рае не ранее ХI–XII вв. и отразились в «Прорицания вёльвы» в конце ее бытования в устной традиции. Подобному переосмыслению христианского концепта могло способствовать долгое время сосуществования древнескандинавских представлений о конце света с христианской эсхатологией. Их взаимодействие, как признается всеми исследователями, сказалось на эволюции мифологической традиции.

В первую очередь воздействию христианства подверглись представления о загробной жизни: они касались каждого человека. Хель легко ассоциировалась с адом, и вёльва перед концом мира

Нарисованная вёльвой картина радикально отличается от представлений о Хель. Ее царство в мифах — это некое пространство, отделенное рекой от миров богов и людей. Вёльва рисует картину замкнутого «дома» с максимально негативными характеристиками: он лишен солнца, обращен к северу, стены сплетены из тел ядовитых змей. В Хель попадают и простые люди, и герои, как, например, Бальдр или Сигурд Убийца Фафнира. В песни же в Хель — уже христианский ад — отправляются грешники, причем их греховность соответствует смертным грехам: клятвопреступлениям, убийствам, прелюбодеяниям (надо отметить, что и в XIII в. наличие наложниц хотя и осуждалось церковью, но было вполне обычным явлением). В видении вёльвы дракон Нидхёгг, который ранее глодал корни Иггдрасиля, превращается в мучителя грешников, глодающего их трупы.

В мифологической картине мира Хель противостоят Асгард и Мидгард. Жизнь в Мидгарде, видимо, представлялась обычной, повседневной жизнью людей — так она изображается в «Песни о Риге». Мирная жизнь Асгарда временами нарушается вторжениями ётунов или проделками Локи, но в целом так же обыденна, как и жизнь в Мидгарде: боги собираются на советы и суды, пируют, осматривают миры и добывают различные ценности. В христианской картине мира аду противостоит рай, где блаженствуют праведники. Первым отголоском представлений о рае, вероятно, можно считать упоминание о Чертоге Радости — жилище, построенном асами в начале времен, а также о прекрасной роще перед входом в Вальхаллу с листьями красного золота. Связано с мотивом рая, видимо, и описание жилища Бальдра:

Обиталище Бальдра, где не бывает злодейств и царит добро, — своего рода предвосхищение рая, который наступит в возрождающемся после Рагнарёка мире.

Опираясь на эти строфы «Прорицания вёльвы», Снорри прямо противопоставляет блаженные чертоги на Гимле и «змеиный дом» на Берегу Мертвых. Возрожденный после Рагнарёка мир в трактовке Снорри приобретает еще одну важную характеристику, «моральную», еще отсутствующую в «Прорицании вёльвы»: в Чертогах Радости будут жить «праведные» люди.

«Христианизация» возрожденного после Рагнарёка мира завершается в более поздней, чем Codex regius, рукописи «Прорицания вёльвы» — «Книге Хаука», написанной в начале XIV в. В двух последних строфах вёльва видит, как

Если в первой из этих строф безусловно имеется в виду Иисус Христос, то во второй можно усмотреть отождествление дракона Нидхёгга с дьяволом, уносящим в ад трупы грешников, которые он будет там грызть. Возрожденный мир радикально отличается от мира асов прежде всего тем, что в нем различаются добро и зло, и злу в нем нет места. Совершившие же злодеяние подвергаются наказанию в загробной жизни. Сохраняя внешние приметы мифологического мира — возрождение жизни на поле Идавёлль, где прежде был Асгард, золотые тавлеи, жреческий прут, — новый мир основан на принципах христианской морали и соотносим с понятием рая.

Под влиянием христианства, вероятно, претерпел некоторые изменения и образ Бальдра. Мы практически ничего не знаем о нем в общегерманскую эпоху, кроме того, что в пантеоне германцев был бог, сын Одина, с таким именем. Из эддических песней и «Младшей Эдды» известен лишь один, но чрезвычайно важный миф о его смерти. В остальном же фигура Бальдра остается неясной, непонятно даже, какова его функция в мифологическом мире: Снорри Стурлусон пишет, что «написано ему на роду, что не исполнится ни один из его приговоров» (Видение Гюльви, 22; МЭ. С. 28), т. е. он лишен возможности активно действовать в мифологическом мире. Его функция — в том контексте, который существовал в XIII в., — быть безвинной жертвой зла, воплощенного в Локи. И эта его функция до определенной степени созвучна примитивно понимаемому образу Христа: безвинный Бальдр, как и Христос, погибает от рук носителей зла. Но в смерти Бальдра отсутствует главный мотив смерти Христа — искупительный. Тем не менее Бальдра, видимо, в какой-то степени уподобляли Христу: он светел, и от него исходит сияние (Видение Гюльви, 22; МЭ. С. 27–28), в его чертоге не бывает злодеяний, и он сам чужд всяческого зла. Как и Христос, Бальдр воплощает надежду на новый мир, лишенный морального разложения.

Победившее христианство должно было, казалось бы, полностью вытеснить мифологический мир из сознания скандинавов — как это произошло в Германии, Франкии и — позднее — в Англии. Однако и в XIII, и в XIV вв. он продолжает живо интересовать исландцев, о чем свидетельствуют рукописи того времени, а его отголоски в виде заклинаний продолжают сохраняться в повседневной жизни скандинавов.

Мифологическое сознание пронизывало все сферы жизни древних скандинавов и отражалось не только в верованиях и ритуалах, в устной словесности, позднее — в письменных текстах в форме мифов, но и в искусстве — изображениях на камнях, оружии и украшениях, резьбе по дереву. Многочисленные и многообразные памятники свидетельствуют о стремлении скандинавов передать в визуальной форме важнейшие понятия, определяющие мифологический мир, и запечатлеть события, о которых рассказывается в мифах.

Традиция изображения мира богов и мира людей в Скандинавии восходит к бронзовому веку (1800–500 гг. до н. э.). Шведская провинция Бохуслен славится огромным количеством и разнообразием петроглифов — рисунков, выбитых на камне. Cотни фигур людей и животных, кораблей и различных символов покрывают скальные выходы. Значение многих изображений лишь угадывается, некоторых — более или менее поддается объяснению. Огромная мужская фигура более двух метров высотой с поднятым копьем — предположительно верховное божество. Мужчины с поднятыми топорами вступают в борьбу или совершают некий воинский ритуал. Неисчислимо количество лодок, некоторые их группы насчитывают десятки. Лодки играли важную роль в жизни прибрежного общества: они были и средством коммуникации, и необходимым инструментом для рыбной ловли. Рисунки очень точно передают конструкцию лодок — археологи не раз находили затопленные ладьи, подобные нарисованным. Некоторые ладьи достаточно велики по размерам: в них сидят люди, до 10–12 человек — гребцы, они же воины. Нос и корма ладьи украшена штевнями с головами животных (коней?), как позднее, в эпоху викингов, на нос и корму боевых кораблей будут насаживаться вырезанные из дерева головы драконов. На носу ладьи изображены рулевой, воин, дующий в лур — духовой музыкальный инструмент, и стоящий во весь рост, видимо, вождь команды, поднявший в руке топор. Изображена ли здесь бытовая сцена или некий мифологический сюжет, сказать невозможно.

^{Петроглифы. Бохуслен, Швеция.}

^{Swedish Rock Art Research Archives by University of Gothenburg}

Во времена создания петроглифов, несомненно, существовал культ солнца, о котором позднее писал Цезарь (см. главу 1). С этим культом связан ряд символов: колесо, разнообразные круги. Один из кругов с отходящими от него трезубцами — лучами (?) как будто вращают две женские фигуры — в мифологии эпохи викингов солнце несут два коня, один ночью, другой днем.

Если в петроглифах бронзового века мы не находим явственных перекличек с мифологией I тысячелетия н. э., то уже в первые века нашей эры в изобразительном и декоративном искусстве, прежде всего на каменных стелах, появляются узнаваемые мифологические образы и сюжеты. Нередки сцены из мифов на мемориальных стелах с руническими надписями XI в. в Швеции, особенно в Свеаланде, не только дающие представление о самих мифах, но и свидетельствующие об их актуальности уже после принятия христианства. Наибольшее же число насыщенных мифологическими аллюзиями изображений происходит с острова Готланд и датируется V–XI вв. Около 700 каменных стел несли рельефы (многие теперь полностью или почти полностью стерты), посвященные мифологическим и героико-эпическим сюжетам и образам. На многих камнях сохранились следы краски, т. е. изображения или их фон были окрашены.

Древнейшая группа рисованных камней (группа А) датируется V–VII веками. Это обтесанные со всех сторон известняковые плиты с расширяющейся верхней частью в виде лезвия топора, вдоль которого, а иногда и по бокам камня идет кайма с геометрическим орнаментом. Прообразы изображений находят в позднеантичном искусстве, но эти мотивы и образы были переосмыслены и включены в иной контекст — контекст представлений о загробном мире и погребальных ритуалах. Не случайно большинство камней было установлено на территории могильников, хотя сами памятники не связаны с конкретными погребениями.

Для памятников этой группы стел характерны вертикальная осевая симметрия и изображения вихревых (вращающихся) кругов или кругов со спиралями внутри. Эти круги трактуются как изображение небесных светил. По центру на камне из церкви в Бро, как и на большинстве других камней этой группы, под кругами изображена ладья с гребцами — традиционный символ переправы из мира живых в мир мертвых. Ту же цель преследовало использование лодок в погребальном обряде, который стал одним из наиболее распространенных в Скандинавии в середине VI в.: умерший снабжался средством для перехода в иной мир. Погребения в ладье находят археологи, упоминается этот обряд и письменными источниками как скандинавскими, так и иноземными. Наиболее подробно погребение в ладье было описано арабским путешественником Ибн Фадланом, посетившим в начале 920-х гг. г. Булгар на Средней Волге и лично наблюдавшим похороны руса (скандинава) (см. главу 8). Знаком этот обряд и древнескандинавской мифологии: тело Бальдра вместе с многочисленными сокровищами было положено в ладью, которую пустили плыть по морю. Если вертикальная ось действительно, как иногда предполагается, разделяет симметрично организованные мир живых и мир мертвых, то помещение ладьи с симметрично поднятыми носом и кормой на осевой линии, знаменует ее промежуточное положение между двумя мирами.

Изображения на готландских камнях группы А отражают не только представления о переходе в загробный мир, но и о мироустройстве. Оно отражено на одном из самых ранних памятников, трехметровой стеле IV из церкви в Санда. Горизонтальная тонкая линия делит изобразительное поле примерно пополам. В верхней части расположены большой и два малых «вращающихся» круга — символы небесных светил и, соответственно, мира живых. Малые круги обвиты обращенными друг к другу змеями — прообразами будущего мирового змея Ёрмунганда. В центре на разделительной линии нанесено древнейшее изображение дерева с поднятыми ветвями и четко прорисованными корнями — мирового древа Иггдрасиля. Его ствол совпадает с вертикальной осью. Новейшие исследования памятника обнаружили некие, возможно, антропоморфные, изображения по обеим сторонам дерева. В нижней части памятника, по центру, как и на других стелах, вырезана ладья с навесом, на котором укреплены кольца или щиты, с поднятыми носом и кормой и сидящими в ней гребцами. Судя по положению гребцов, ладья плывет влево — левая сторона в архаических культурах ассоциировалась с чем-то зловещим, вредоносным, опасным.

^{Рисованный камень, Sanda kyrka IV, V–VII вв., Готланд, Швеция.}

^{Photo: Hejdström, Raymond / Gotlands Museum}

Стела из церкви в Санда отличается еще одним редким изображением. Под тонкой горизонтальной чертой, в которую упираются корни мирового древа, такими же тонкими, но двойными линиями нанесен рисунок чудовища. Оно изображено в профиль с разинутой пастью и круглым глазом. Помещение чудовища под мировым древом напоминает о драконе Нидхёгге, который грызет корни Иггдрасиля. Однако сходные чудовища, но изображенные как бы сверху и поэтому имеющие два таких же круглых глаза и такую же разинутую пасть, помещены еще на пяти или шести камнях, причем на некоторых из них изображен человек лицом к чудовищу. Фигура всадника с поднятым копьем была недавно выявлена и на памятнике из Санда. Этот сюжет обычно сопоставляется с мотивом драконоборчества, широко распространенным в эпосе германских народов. Возможно, что одно из таких изображений — на памятнике из Hangvar Austers I — позволяет уточнить интерпретацию сюжета. Камень плохо сохранился, и большая часть рисунка почти полностью утрачена. Но над вращающимся кругом хорошо видно чудовище, а несколько ниже и левее — фигура человека, приподнявшего руку. Эту сцену можно было бы сопоставить с борьбой англосаксонского героя эпической поэмы Беовульва с огнедышащим драконом или Сигурда с драконом Фафниром. Однако прорись обнаруживает одну дополнительную и очень важную деталь: человек держит в руке не меч, а молот. Невольно вспоминается одна из сцен битвы богов с чудовищами:

Тор принадлежит к древнейшему общегерманскому пантеону, и его главным атрибутом является молот Мьёлльнир. В битве богов Тор должен сразиться с мировым змеем Ёрмунгандом и погибнуть. Очень заманчиво отождествить изображение чудовища на камне из Аустерс с мифом, записанным в XIII в., и предположить, что в этом рисунке отразились представления о конце мира и битве богов с чудовищами. Это значило бы, что мифы о гибели богов сложились еще в общегерманскую эпоху.

Интерпретация комплекса изображений на камне IV из церкви в Санда, как и на других памятниках группы А, как единого нарратива затруднительна. Однако рисованные камни группы А вполне отчетливо свидетельствуют, во-первых, о сложившемся противопоставлении мира живых и мира мертвых. Загробный мир виделся как зеркальное отражение мира земного. Медиаторами (посредниками) между ними служили прежде всего ладья, но также и конь. С их помощью осуществлялся переход умершего из мира живых в мир мертвых. Во-вторых, несомненно, уже оформилась в целом, если не в деталях, мифологическая картина мира с тремя «космическими» зонами и мировым древом как его организующим стержнем в вертикальной проекции. В-третьих, если интерпретация мотива драконоборчества как битвы Тора с мировым змеем на камне из Аустерса верна, то миф о битве богов с хтоническими чудовищами (и гибели мира?) возник не позднее середины I тысячелетия н. э. В нем отражался комплекс эсхатологических представлений.

Мифологический мир наиболее разнообразно представлен на камнях VIII–X вв. (группы C и D). Это высокие, до 3 м, памятники. По краю камня идет кайма с геометрическим орнаментом. Изобразительное поле разделено на несколько горизонтальных ярусов, от двух до шести, в каждом из которых представлены сцены на мифологические и героико-эпические сюжеты. Связь изображений с мифами и героико-эпическими сказаниями, как они запечатлелась в письменных текстах XIII в., значительно очевиднее. Еще непосредственнее и отчетливее обнаруживается и воплощение в них представлений о мироздании.

Форма камня представляет собой дерево с широкой кроной на толстом стволе. Памятник, таким образом, мыслился как мировое древо, и в соответствии с вертикальной организацией мира каждый из ярусов посвящался определенному виду сюжетов. В верхнем ярусе, вне зависимости от их числа, помещается центральное в сюжетике этих памятников изображение Вальхаллы и ее обитателей. Ее место в изобразительном пространстве камня соотносится с мифологическими представлениями эпохи викингов о ней: Вальхалла находится в Асгарде, который расположен в вершине Иггдрасиля. В нижнем ярусе — у корней древа — размещается изображение корабля с мачтой и парусами из переплетенных лент, иногда плывущий по гребням волн в царство мертвых. Нос и корма корабля высоко подняты, и на штевнях некоторых из них помещены спирали, головы драконов или другие изображения — как на боевых кораблях викингов. В корабле находятся воины-гребцы, держащие щиты вдоль бортов. Сюжетика верхнего и нижнего ярусов связана с мифами о «героическом» мире мертвых, в котором должны обитать воины, павшие в сражениях и готовящиеся к последней битве богов, — в отличие от памятников группы А, где отразились лишь самые общие представления о загробном мире.

На камнях представлены как бы два этапа путешествия погибшего воина в мир мертвых: сначала на корабле он отплывает от мира живых. Пристав к берегам загробного мира («Берегу мертвых»), воин пересаживается на коня, на котором и въезжает в Вальхаллу. На нескольких камнях воин изображен на восьминогом коне Одина Слейпнире. Иногда этот сюжет интерпретируется как въезд в Вальхаллу самого Одина — в отличие от конунга или воина, едущего на обычном, четвероногом коне.

На наиболее простых по набору изображений двухярусных памятниках отражены только эти два основных сюжета: Вальхалла и корабль. На валькирия с питьевым рогом в руках приветствует всадника, на поясе которого висит меч. Под передними ногами коня помещена верхняя часть валькнута, переплетения трех треугольников, — нередкий мотив на памятниках этих групп. Над всадником и валькирией, очевидно, была изображена какая-то фигура — на других камнях здесь иногда помещали «птиц битвы» — орла или ворона, пожирателей трупов на поле сражения.

На памятнике того же типа всадник со щитом держит копье — оружие Одина. Гибель от удара копьем обеспечивала воину место в Вальхалле. Всадника встречает валькирия с рогом, а дорогу в Вальхаллу как бы указывает идущая впереди собака. Впрочем, в одном из мифов («Сны Бальдра») собака охраняет вход в загробный мир. Над всадником сражаются эйнхерии, вооруженные щитами и мечами, а за ним бородатый мужчина несет «кольцо клятвы»: на золотом или серебряном кольце — браслете или шейной гривне — приносили присягу в суде или клятву верности господину в соответствии со скандинавской правовой традицией.

На всех изображениях всадника на Слейпнире обычно слева вверху помещен рисунок некоего строения с большим количеством дверей. Очевидно, это изображение самой Вальхаллы, тогда как изобразительное поле, на котором высечены всадники, валькирии с рогом, сражающиеся эйнхерии и др., должно представлять загробный мир, где правит Один и в котором находится Вальхалла.

^{Один и Фригг (?) в Вальхалле, Sanda kyrkogård I, XI в., фрагмент, Готланд, Швеция.}

^{Photo: Bonnevier, Helena, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)}

Еще одно изображение Вальхаллы мы находим на более позднем, Х — XI вв., памятнике I из церковного двора в Санда. Рельефы на этом памятнике интерпретировались по-разному, вплоть до их объяснения как христианской сцены поклонения волхвов (отсутствие младенца Христа заставило отказаться от этой гипотезы). Наиболее убедительным и признанным остается их прочтение в мифологическом контексте. Изображение сохранилось лишь в верхнем ярусе. Вместо орнамента на ленте, окаймляющей округлый верх камня, нанесено начало рунической мемориальной надписи «Родвисл и Фарбьёрн и Гунбьёрн». Ее продолжение, вероятно, находилось на несохранившихся горизонтальных полосах под верхним ярусом. Лента с надписью образует как бы свод, опирающийся на ромбы и основание в виде сложного переплетения лент. В центре помещена процессия из трех человек, первый из которых имеет на голове остроконечный шлем и держит в руке копье. Вероятно, это группа воинов, шествующих в Вальхаллу, а первый бородатый мужчина с копьем — вождь или конунг, за которым следуют его дружинники. Круглое пятно за ними может быть связано с нижележащим рисунком — прямоугольником с четырьмя зубцами. Предполагается, что это погребальный костер с языками пламени. Тогда перед нами два этапа посмертного «существования» павших воинов: их сожжение и последующее шествие в Вальхаллу.

Над ними в специальной рамке, которая должна представлять стены и пол дома, изображены две сидящие на стульях с высокими спинками (на тронах?) и одна стоящая между ними фигуры. Слева сидит женщина с поднятой рукой, справа восседает бородатый мужчина, держащий одной рукой копье. Стоящий мужчина в шлеме (?) обращен лицом к сидящему и тоже сжимает древко копья. Предположительно эта сцена изображает Одина и его жену Фригг, сидящих на тронах в Вальхалле и принимающих клятву верности вновь прибывшего воина.

Шествие воинов в Вальхаллу — один из распространенных мотивов. Как правило, ему посвящен второй или третий ярус изображений. На памятнике I из Tjängelgård процессии воинов занимают второй и третий ярусы, под которыми помещен традиционный «корабль мертвых» с гребцами. В верхнем ярусе, в отличие от большинства памятников, представлена сцена сражения, над которой парят «птицы битвы». Пешие воины держат поднятые мечи, а всадник лежит под копытами своего коня. Средний из воинов изображен падающим, возможно, от удара боевым топором, который держит расположенный над ним воин. Эта сцена существенно отличается от обычного сражения эйнхериев, прежде всего тем, что в ней присутствует убитый и, возможно, раненый воины. Согласно мифу о Вальхалле, эйнхерии не наносят друг другу ранений и тем более не убивают друг друга. Поэтому, скорее, здесь изображено сражение, убитые в котором отправятся в Вальхаллу.

^{Рисованный камень, Tangelgårda I, VIII–IX вв., Готланд, Швеция.}

^{Photo: Myrin, Ola, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)}

Второй и третий ярусы заняты картинами двух шествий. Во втором ярусе восьминогий конь Слейпнир, над которым парит или на котором лежит человек, идет вправо. Спиной к нему, в противоположную сторону направляются трое мужчин, держащие в руках опущенные мечи, первый из них несет перед собой щит. Эта сцена не имеет параллелей ни на рисованных камнях, ни в известных нам мифах. Предполагается, хотя и не уверенно, что это может быть погребальная процессия. Более традиционна сцена в третьем ярусе. Маленькая фигура предположительно валькирии приветствует всадника со щитом и кольцом в поднятой руке. За всадником следуют четыре воина с мечами на поясе, также поднимающие вверх кольца. Между ног коня помещены пересекающиеся треугольники — валькнуты. Очевидно, это еще одно изображение шествия в Вальхаллу конунга, едущего на коне, и его пеших воинов. Кольца в руках воинов и разбросанные вокруг них служат «кольцами клятвы», которые несут прибывающие в Вальхаллу, чтобы принести Одину присягу верности. Одновременно они могут напоминать о волшебном кольце Одина Драупнире, которое каждую девятую ночь приносило восемь золотых колец и которое Один отдал Бальдру. Можно предполагать, что все изображенные на камне сцены объединены общим сюжетом. В верхнем ярусе повествуется о гибели вождя и его дружины в сражении, во втором — изображена погребальная процессия, сопровождавшая его похороны, в третьем — его въезд в Вальхаллу вместе с дружинниками. Этот памятник, один из наиболее поздних рисованных камней групп D, — единственный, на котором можно уловить цепочку сцен общего сюжета, хотя и расположенных в необычной последовательности. В основном же между вторым и нижним ярусами располагаются сцены различных как мифологических, так и героико-эпических сюжетов.

^{Кольцевая пряжка-фибула.}

^{National Museum of Denmark / Photo: Lennart Larsen (по лицензии CC-BY-SA)}

Мифологические образы и сюжеты, не связанные с тематикой загробного мира и эсхатологическими представлениями, нашли отражение не только в изображениях на готландских рисованных камнях и рунических памятниках, но и в декоративно-прикладном искусстве. Однако их интерпретация, как правило, еще более сложна. Несомненно, некий мифолого-магический смысл имели, например, изображения масок и животных на знаменитой золотой пекторали (нагрудном ожерелье) из Вестеръётланда (Швеция). Всего таких пекторалей в Швеции было найдено три. Все они датируются временем около 500 г., т. е. одновременны готландским рисованным камням группы А. Повторяются семь стилизованных изображений животных: удается распознать вепря, возможно коня; птиц, вероятно ворона; змеи или дракона. Некоторые из них весьма схожи с изображениями на готландских камнях, как, например, свернувшийся в виде восьмерки змей или дракон. Изображения животных чередуются с масками, которые впервые встречаются на этой пекторали. Этот сюжет получит большое распространение в эпоху викингов. Человеческое лицо с широко разинутым ртом будет высекаться на камнях, отливаться из серебра, бронзы или простого металла в виде подвесок, которые иногда нанизывались по несколько штук в виде ожерелья. Значение этих подвесок неизвестно. Предполагается, что они должны были изображать Одина и служить оберегами. Маски другого типа, возможно, изображали просто викинга.

Изображения Одина мы встречаем не только на подвесках. Уже в V в. его фигура отчеканивается на золотых брактеатах — тонких круглых пластинках с изображением на одной стороне. Они чаще всего использовались тоже как подвески, но на них нередко наносились рунические надписи: магические заклинания. Рисунки на ранних брактеатах подражали позднеримским монетам и медалям, но вскоре возникли собственно скандинавские мотивы, а изображение римского императора-всадника было стилизовано и превращено в изображение Одина. На брактеате № 42 с острова Фюн (V в.) Один представлен в виде всадника; на его плече сидит ворон с загнутым клювом — таких воронов, отлитых, как правило, из драгоценных металлов, археологи находят от Восточной Англии до Руси. Изображения Одина вместе с воронами имеют долгую традицию. Этот мотив использовался при изготовлении фибул-брошей. На пластинке, украшавшей шлем (VII в.), Одина, сидящего на коне со щитом и копьем, сопровождают два ворона, Хугин и Мунин. Бронзовое навершие (посоха? трости?), найденное в Старой Ладоге, представляет голову Одина в ритуальном головном уборе с рогами, окончаниям которых придана форма воронов (середина VIII в.). Открытый рот Одина подсказал распространенное ныне название этой фигуры — «поющий Один». Правда, вероятнее, что Один не поет, а произносит магическое заклинание. Надо особо отметить, что один глаз Одина изображен зрячим, со зрачком, а второй — «пустой», невидящий, что отсылает к мифу о получении асом магических знаний и мудрости в обмен на глаз. Распространенность этого мифа подчеркивает «исправление» одной из бронзовых пластин из Торслунда (VI–VIII вв.; для оттиска накладок на шлемы. Она изображает ритуальную сцену, но танцующий воин с двумя шестами (копьями?) первоначально имел оба глаза, позднее правый был преднамеренно выбит, чтобы увеличить его сходство с Одином. Возможно, что и с самого начала эта фигура должна была обозначать Одина — его головной убор очень похож на головной убор «поющего Одина» из Старой Ладоги, но какой-то владелец пластины решил подчеркнуть характерную черту облика аса — одноглазие.

^{Ритуальное действо, бронзовая пластина, VI–VIII вв., Torslunda, остров Эланд, Швеция.}

^{Photo: Hallgren, Sören, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)}

Другим образом, сопрягаемым в мифах с Одином, наряду с воронами являются валькирии. Изображения Одина вместе с девами битвы неизвестны. Однако образ валькирии был очень популярен в древнескандинавском искусстве. Археологи обнаруживают и в Скандинавии, и на Руси подвески-валькирий с рогом в руках — почти копии рисунков на готландских камнях. Скульптурное изображение валькирии со щитом и мечом было совсем недавно найдено в Дании.

Фигура Одина занимает центральное место в декоративно-прикладном искусстве начиная с V и по XI в. — ни один другой бог не удостоился такого количества и такого разнообразия изображений. Однако мифы, связанные с ним, почти никогда не находили отражения в изобразительном искусстве. Пожалуй, единственный, который был запечатлен в камне, это миф о получении Одином меда поэзии. На готландском камне III из Stora Hammars (IХ — Х вв.) во втором ярусе изображены ётун Суттунг, владелец напитка, поднявший дубину, чтобы напасть на Одина. Перед ним стоит его дочь Гуннлёд, соблазненная Одином и готовая отдать ему наполненный рог. Слева распластался орел, в которого превратился Один, чтобы спастись от Суттунга.

Среди других богов только Тор — причем по большей части, не сам Тор, а главный предмет его культа — представлен в прикладном искусстве. Этот предмет — молот Мьёлльнир. Найдено множество подвесок — молоточков Тора, выполненных из драгоценных металлов и из железа. Если первые были богато украшены филигранью и зернью, то вторые, подчас грубо сделанные молоточки часто нанизывались на обручи — шейные гривны. Особенно часто они встречаются в мужских захоронениях с оружием — погребениях воинов. Очевидно, они использовались как амулеты, которые должны были обеспечить покровительство и защиту Тора. Аналогичную функцию выполняли высеченные молоты Тора на рунических камнях.

^{Один добывает мед поэзии, изображение на готландском рисованном камне Stora Hammars III, IX–X вв., фрагмент.}

^{The Swedish National Heritage Board / Photo: Lundberg, Bengt A (по лицензии CC-BY4.0)}

И лишь один миф, героем которого является Тор, оказался чрезвычайно популярен в искусстве эпохи викингов. Это сюжет «рыбалки Тора» в мифе о добывании им котла для варки пива у ётуна Хюмира. Во время рыбной ловли на приманку Тора — голову быка — клюнул Ёрмунганд (см. главу 3). Когда голова змея уже показалась над водой и Тор поднял молот, чтобы ударить его, Хюмир, перепугавшись, перерезал леску. «Рыбалка Тора» снискала особую популярность, и на нескольких камнях изображен: Тор, который сидит в лодке, подняв молот, и пытается вытащить Ёрмунганда из воды. Этот сюжет был известен и в Англии в среде скандинавских колонистов, найдя отражение на четырех с половиной метровом каменном кресте из Госфорда (первая половина X в.). Здесь изображены оба персонажа мифа, Тор и Хюмир в лодке, вокруг которой плавают огромные рыбы. Тор опустил в воду удочку с бычьей головой и ждет, когда наживку схватит Ёрмунганд.

В Скандинавии и на Руси было найдено несколько небольших статуэток, отлитых из бронзы или железа. Одна из них, обнаруженная в Исландии, может быть более или менее уверенно отождествлена с Тором. Бронзовая фигурка высотой около 7 см изображает Тора сидящим. Его голову венчает остроконечный шлем, в руках он держит крестообразный молот. Совершенно особенный вид молота Тора, который может быть интерпретирован и как крест, вероятно, связан с тем, что статуэтка была создана около 1000 г., когда христианство было принято в Исландии как официальная религия. Традиционные языческие и новые христианские представления соединялись подчас весьма причудливым образом (см. ниже главу 9). Предполагается, что это изображение Тора связано с мифом о возвращении похищенного у него ётуном Трюмом молота («Песнь о Трюме», см. главу 3).

Еще одна статуэтка примерно такого же размера происходит из Рэллинге в Средней Швеции и также датируется поздней эпохой викингов. Она представляет собой сидящую фаллическую фигуру в конусовидном головном уборе и изображает Фрейра, бога плодородия. Еще две сходных статуэтки, найденные в Гнёздово под Смоленском и в Черной могиле в Чернигове, не имеют каких-либо определенных черт, позволяющих отождествить их с кем-либо из членов древнескандинавского пантеона.

^{Фрейр, бронза, VIII–XI вв., Сёдерманланд, Швеция.}

^{Photo: Myrin, Ola, Historiska museet/SHM (CC BY4.0)}

В камнерезном искусстве нашел отражение еще один обитатель Асгарда — злокозненный Локи. На одной из панелей Госфордского креста изображена сцена наказания Локи за смерть Бальдра. На рельефе виден связанный Локи, над которым свисает змея, источающая яд. Над ним склонилась его жена Сигюн с чашей в руках, куда капает отрава.

На Госфордском кресте есть и другие изображения, отражающие миф о конце мира: трубящий в рог Хеймдалль, зовущий богов на битву с чудовищами, и Видар, раздирающий пасть Фенрира после гибели Одина. Мифологические сюжеты соседствуют на кресте с изображением распятия, отражая сложное взаимодействие языческих верований и христианства, о чем пойдет речь в главе 9.