— Думаю, это была она. Миссис Стилвинд. Так считает Бастер.

— Бастер ничего не знает, — возразила Кэлли.

— Он знает больше, чем ты думаешь, почти всё.

— Взглянуть не повредит, — сказал Дрю.

— А вдруг повредит? — ответила Кэлли.

Мы поднялись по лестнице, тесно прижавшись друг к другу, как виноградины в грозди, Дрю освещал путь фонариком. Ступени скрипели под ногами. Мы вышли в коридор, вдоль которого располагалось несколько дверей. Открыв одну из них, Дрю осветил комнату: она была пуста. Обои местами отклеились, а когда мы вошли, с пола, словно туман, поднялась пыль.

Мы заглянули ещё в пару комнат — везде та же картина.

Наконец, мы вошли в комнату, где стояла кровать. Там же был ночной столик с зеркалом — оно оказалось разбито, лишь маленький осколок стекла удерживался на месте. Он находился в правом углу и был совсем крошечным. Остальные осколки лежали на полу, рассыпавшись, словно кусочки серебра.

На прикроватной тумбочке лежала расчёска, в ней — длинные седые волосы. На кровати были смятые грязные простыни, словно там кто‑то спал. Приглядевшись, мы заметили седые волосы на подушках.

— Вот это да, — произнёс Дрю. — Может, она и правда сюда возвращается.

— Пойдёмте, — поторопила Кэлли. — Эти летучие мыши меня нервируют.

— Они улетели, — успокоил её Дрю.

— Пойдёмте, — повторила Кэлли, и в голосе её уже не было и тени мягкости.

Мы вышли, втайне ожидая, что у двери нас встретит миссис Стилвинд.

Дрю отвёз нас домой. Как только мы приблизились к «Капле Росы», Кэлли переместилась на прежнее место, подальше от него.

Поднявшись в мою комнату, мы с Ричардом улеглись спать пораньше — завтра нужно было идти в школу. Я был одновременно взволнован и обеспокоен. По крайней мере, там у меня был один друг. Ричард. И он будет ходить в школу со мной.

Я размышлял обо всем этом, лежа без сна, когда Ричард приподнялся на локте со своего тюфяка и произнёс:

— Стэнли?

— Да.

— Твоя семья хорошо ко мне отнеслась. Спасибо.

— Не за что.

— Но мне нужно уйти.

— Что сделать?

Я сел в постели. Нуб тоже. Он выглядел раздражённым — не любил, когда ему мешали спать.

— Что значит «уйти»? — спросил я.

— Мне нужно домой.

— Ты не можешь туда пойти. Твой отец не желает тебя видеть.

— Я тоже не желаю его видеть. И маму. Я думал о той истории, что ты рассказал, о той старухе, постоянно возвращающейся к себе домой в поисках призрака дочери. Моим отцу и маме нет дела до меня, а я ведь ещё жив. Мне надо туда не для того, чтобы повидаться с ними, можешь не сомневаться.

— Тогда зачем?

— Я хочу забрать свой велосипед. Это главная причина. Я пойду туда и заберу его. Если я этого не сделаю, отец назло мне его продаст или выбросит.

— Обязательно делать это сегодня ночью?

— Днём они меня увидят, а если я буду тянуть слишком долго, он от него избавится. Может, уже избавился.

— Можно купить другой велосипед.

— Я его сделал сам — из старых велосипедов, что нашёл на свалке. Он мне его не дарил. Они вообще мало что мне дарили, не считая тумаков и тяжёлой работы. С тех пор как я здесь, у меня больше одежды, чем за все годы у них. У меня даже трусов не было, пока твоя мама мне их не дала.

Он встал, снял пижаму, тоже выданную ему мамой, и начал натягивать свою одежду.

— Ты просто пойдешь туда и заберешь свой велосипед?

— Да. Хотя бы его.

— Что значит «хотя бы»?

— Я вернусь.

Не знаю, наверное я боялся, что он может что-нибудь натворить, и решил, что ему понадобится подстраховка, поэтому сказал:

— Подожди, я пойду с тобой. Только давай дождёмся, когда все точно уснут, потом пойдём вдвоём. Тебе придётся спрятать велосипед неподалёку — за домом в лесу. Заберём его завтра, скажем, что сходили после школы. Если они увидят его завтра с утра, поймут, что мы ходили за ним ночью.

— Тебе незачем идти, — сказал Ричард.

— Знаю. Но я пойду.

Я достал свой фонарик «Хопалонг Кэссиди» и тихо выбрался через задний ход. Любой шум, что мы могли произвести, заглушал храп Рози.

Поскольку велосипед имелся только один, мы пошли пешком. Нуб отправился с нами: трусил рядом, нюхая землю. Дул прохладный августовский ветер — он ласково шевелил деревья по обе стороны дороги, и тени их ветвей скользили вперёд‑назад, словно распиливая землю.

Когда впереди показалась старая лесопилка, мы остановились. Нуб сел посреди дороги, вывалил язык, и с него на землю закапала слюна.

Ричард сказал:

— Я чувствую себя маленьким цветным мальчишкой под кучей опилок, и всем на меня наплевать. Только я не мёртв. Если бы я был мёртв, может, было бы легче. Может, ему сейчас куда легче.

— Не говори так, — попросил я.

— А как ещё говорить? Пойдём. За лесопилкой свернём к дому, потом к сараю. Собаки нет, не залает, так что проберёмся без проблем. Там я смогу взять лопату.

— Лопату?

— Да. Хочу откопать Бутча.

— Что?!

— О чём ты вообще говоришь? Ты же пошёл за велосипедом.

— И за ним тоже, — ответил он.

— Зачем тебе выкапывать мертвого пса… мертвого пса твоего отца?

— Вот именно — пса отца. Я хочу его откопать, потому что он так много для него значил. Он плакал из‑за этого пса. Я никогда не видел, чтобы он из‑за чего‑то плакал. Уж точно не из‑за меня. Я ни разу не видел, чтобы он хоть к кому‑то так относился — кроме этого пса. Знаешь, однажды я целый день собирал хлопок и набил мешки не хуже взрослого, а мне тогда было всего девять. И он даже не сказал «молодец», но этому псу он всегда твердил, какой он замечательный. Мне он никогда ничего подобного не говорил. Ни разу.

Мы пошли дальше, к лесопилке. Нуб нас покинул, умчавшись в лес по своим собачьим делам.

— Иногда люди не знают, как сказать такие вещи, — сказал я.

— Он знал, как сказать такое своему псу.

— Какой толк от того, что мы выкопаем пса?

Мы прошли мимо лесопилки и направились к дому Чепменов.

— Я хочу положить пса на заднее крыльцо. Хочу откопать его, потому что он из‑за него плакал, а из‑за меня — ни разу. Он приложил столько сил, чтобы его похоронить, а я собираюсь его выкопать.

— Ричард, это странно.

— Для меня — не странно. А теперь помолчи.

Мы подошли к его дому. Остановились на мгновение и посмотрели на него — дом тонул в тени окружающих деревьев.

— Отец спит чутко. Говорит, что слышит, как пёс бегает по двору, и, думаю, это правда.

— Не очень‑то обнадеживает, — заметил я.

— Пойдём к сараю. Там есть лопата.

— Не знаю, Ричард…

— Слушай, Стэнли. Я не просил тебя идти со мной. Я ценю, что ты пошёл. Но я не просил.

— Ты сказал, мы идём за велосипедом.

— Так и есть.

— Но ты ничего не говорил про эту историю с псом.

— Я и сам не знал, что собираюсь сделать это, пока не оказался там, перед старой лесопилкой. Просто пришло в голову. Если хочешь вернуться домой — иди. Я не обижусь. Но я откопаю этого пса и оттащу его на веранду. Он поймёт, что это сделал я, и этого мне будет достаточно.

— Откуда он узнает?

— Я оставлю ему что-нибудь, чтобы он понял.

— Что?

— Пока не придумал. Но придумаю. И даже если он не поймёт, я‑то буду знать, что это сделал я.

Я вздохнул:

— Хорошо. Давай сделаем это.

Задний двор был залит лунным светом, таким ярким, что можно было даже разглядеть следы кур, копошившихся в пыли. Возле сарая свинья хрюкнула один раз при нашем появлении, потом улеглась в свою лужу и затихла.

Мы с Ричардом сняли засов с дверей сарая и распахнули их. Лунный свет полностью заливал дверной проём, но задняя часть сарая была чёрная, как мысли дьявола.

Я достал из кармана штанов маленький фонарик и посветил им вокруг. На дальней стене висел большой крест. Казалось, он был забрызган темной краской. По обе стороны от него к стене были пришпилены вырванные из Библии страницы. Я вспомнил, как Ричард рассказывал мне, что сарай служил им подобием церкви, а мистер Чепмен воображал себя проповедником.