Я раз или два ел раков у них дома, и они мне не очень понравились. Мне казалось, что они по вкусу отдают илом. И было печально видеть, что мать Ричарда ходит, как побитая собака, под глазом у нее синяк, нос распух, губа вздулась, как заплатка на велосипедной шине. Одного взгляда через стол на отца Ричарда, склонившегося над тарелкой, как чёрная туча, готовая пролиться на весь мир, было достаточно, чтобы еда во рту теряла вкус.

Однажды Ричард приехал к нам домой на велосипеде, и у него был подбит глаз.

— Что случилось? — спросил я его.

— Папа и мама поссорились, — сказал он. — Я пытался помешать папе ударить маму. Он подбил мне глаз, а ее все равно избил.

— Сочувствую.

— Думаю, мы с мамой заслужили это.

— Нет, не заслужили.

— Ладно, пойдем ловить раков, — сказал он.

У ручья, ловя раков, мы с Ричардом заговорили о призраке у железнодорожных путей.

— Эй, хочешь сегодня вечером тайком смотаться туда и посмотреть? Ты будешь дома ещё до того, как тебя хватятся.

— Не знаю. Может быть.

— Всё жизнь будешь трусом, а?

— Я не трус.

— Тогда чего слушаешься родителей во всём? Я — рискую.

— А мой папа не лупит меня за любую мелочь. Он вообще меня не лупит.

— Мой папа говорит, что он просто пытается научить меня ответственности.

— Он не учит тебя ничему — просто вымещает на тебе злость. И твою маму он тоже бьет поэтому. Мой папа никогда маму не трогает.

— Она у тебя дерзкая, потому он её и не бьёт.

— Ну и что?

— Я ничего плохого не имел в виду, Стэнли. Но если хочешь драться, давай драться. Я не из пугливых.

— Может, ты и побьёшь меня, но не смей говорить так о моей маме или моей семье.

— Ты первый начал.

Я все еще сидел на корточках на берегу ручья, держа в руках верёвку с привязанным к ней беконом. На мгновение я задумался, а потом сказал:

— Наверное, да. Я не хотел ничего плохого.

— Я тоже. Я просто пошутил, когда назвал тебя трусом. Ты — не трус.

— Спасибо.

— Да ладно. Ты хочешь смотаться или нет?

— Почему бы и нет? — согласился я.

— Я могу зайти сегодня ночью. Часов в одиннадцать, нормально?

— Лучше заходи в полночь.

— Мы сможем доехать на велосипедах до лесопилки, а дальше придётся идти пешком — дальше только узкая, неровная тропка.

Мы намотали верёвки на палки и засунули их под мост, чтобы в следующий раз, когда мы сможем добыть бекон, их не потерять, а потом я пошёл домой с Ричардом, он нес ведро с раками.

Мы прошли мимо старой заброшенной лесопилки. Большая часть её сгнила, а ещё часть была разобрана на доски. Осталось одно целое здание. Оно стояло на столбах, и через окна без стекол было видно оборудование. Крыша была конической формы и сильно проржавела, и из-за этой ржавчины ночью в лунном свете она выглядела так, словно была сделана из золота.

Постройка была открыта спереди, и из неё свисал длинный металлический желоб, поддерживаемый ржавыми цепями, прикреплённых к шарнирным опорам. Желоб опускался к куче влажных, почерневших опилок, спрессованных сверху ветром и дождем. Из леса доносились крики голубых соек, и одна из них на мгновение присела на желоб. Даже ее небольшой вес заставил длинный желоб закачаться на цепях. Птица взмыла в небо и, превратившись в точку, исчезла.

Дьюмонт был полон историй, и одна из многих, что я слышал от Ричарда, была о цветном мальчике, пошедшем поиграть на развалины лесопилки и подумавшем, что было бы забавно скатиться по старому желобу в кучу опилок. Но, когда он оказался внизу, опилки сомкнулись над ним, и больше его никто не видел.

Согласно истории, где-то под этой огромной горой опилок лежали его кости, а может быть, и кости других людей.

Я всегда задавался вопросом, как люди узнали, что он там, если никто не видел, как это произошло. И если бы он был там, то наверняка кто-нибудь уже выкопал бы его тело.

Когда я заговорил об этом с Ричардом, он сказал:

— У мамы этого мальчика было еще двенадцать детей. Она не стала особо скучать по этому маленькому ниггеру.

Когда мы добрались до его дома, поведение Ричарда изменилось. Он сбился с шага и его плечи поникли.

Он сказал:

— Думаю, если я принесу этих раков, отец не станет сильно злиться, хоть меня и долго не было.

Я не знал, что на это ответить, поэтому мы просто зашли к нему во двор. По словам Ричарда, их дом достался им по наследству от родителей его матери. Когда-то он был огромным и величественным, но от этого величия не осталось и следа.

Заросший высокими сорняками двор, был разделён потрескавшейся бетонной дорожкой. Веранду перекосило, и входная дверь криво висела на петлях. В крыше веранды с одной стороны была дыра, и доски из неё свисали вниз, черные и мокрые на вид, мягкие, как будто их можно было разломать голыми руками.

От задней части дома доносился лай их большой черной собаки, бегавшей на цепи, скользящей по бельевой веревке.

Ричард остановился и посмотрел на собаку, бегавшую взад-вперед.

— Папа любит эту собаку, — сказал Ричард. — Он без ума от нее.

За бельевой веревкой и собакой находилось около двадцати акров земли, на которой мистер Чепмен выращивал картофель и горох. Там также были полуразрушенные хозяйственные постройки, плохо откормленный пахотный мул, запертый за шатким забором, и анемичного вида хряк в грязной яме, окруженной плотно пригнанными столбами из яблоневого дерева. Хряк питался вчерашней выпечкой, которую мистер Чепмен приобретал в пекарне, и кухонными объедками.

Когда мы ступили на веранду, дверь открылась, и вышел мистер Чепмен. Это был высокий худощавый мужчина, выглядевший так, словно его когда-то намочили и слишком сильно отжали в стиральной машине. Казалось, ни в нем, ни в его волосах не было ни капли влаги, а глаза были темными и сухими, как кедровые орешки.

Он посмотрел сначала на меня, а потом на Ричарда.

— Что у тебя в ведре, сынок?

— Раки, — сказал Ричард. — Думаю, на ужин хватит.

— Думаешь? Так хватит или нет?

— Хватит, сэр.

— Тебя не было весь день, сынок. А у меня для тебя была работа.

— Простите, сэр.

— Иди в дом, отдай их матери. А твой дружок пусть идёт домой.

— Увидимся, Стэнли, — сказал Ричард. В его взгляде было что-то безнадёжное, как в предсмертной записке.

— Конечно, — ответил я.

Позади меня хлопнула дверь, а затем раздался глухой звук удара. Из-за двери донёсся пронзительный крик Ричарда и резкий голос его отца. Я вышел на дорогу и быстро зашагал по ней, здесь, вдали от сорняков, деревьев и большого гниющего дома Чепменов, солнечный свет казался более теплым и чистым.

Я вернулся в драйв-ин и застал маму в возбужденном состоянии. Она ходила по магазинам с Кэлли, и с ней там кое-что произошло.

Она была одета в черное платье и черную шляпу с красным бантом; это было похоже на то, что надел бы Робин Гуд, если бы он был в трауре и был маменькиным сынком.

Мама сняла шляпу, прикреплённую к волосам парой заколок, и положила ее на сушилку рядом с раковиной. Ее руки дрожали.

— Он шёл за нами, по другой стороне улицы, — сказала она мне и Рози Мэй.

— Вы уверены, что это был он, мисс Гэл?

— Ну… нет. Я его никогда не видела. Но думаю, что это был он. Он был крупный и очень черный. На нём была федора[46], натянутая почти до бровей. И длинная куртка. Он выглядел сильным.

— А какие у него были ботинки? — спросила Рози Мэй.

— Я не подумала посмотреть на его ботинки, — сказала мама. — Откуда мне знать? На нем могли быть хоть балетные тапочки. Мне нужно присесть. Стэнли, не принесешь мне стакан воды?

— На нем были армейские ботинки с красными шнурками, — сказала Кэлли. — Я обратила внимание. Никогда раньше не видела мужчину с красными шнурками.

Я принес маме стакан воды. Она села за стол и, сделав несколько глотков, поставила стакан, после чего глубоко вздохнула.