— Держите ее, она упадет!

Она не поняла, о ком это.

Увидев ее лицо, художник остановился, подскочил Алеш, но было поздно. Минка, словно подкошенная былинка, рухнула на пол, руки вытянуты, рот приоткрыт, блуждающий взгляд устремлен в потолок; а тело ее все двигалось, извивалось, как будто никогда не сможет прервать этой дикой пляски — прощания со своей загубленной жизнью.

Минку перенесли на тахту. Алеш и художник придерживали ей руки и ноги, чтобы она успокоилась. Священник Петер смотрел смущенно, растерянно.

— Воды, дайте ей воды! — опомнившись, сказал он племяннику, который так же растерянно стоял рядом. Мирко плеснул на ее горячечные губы пелинковца^[13].

Она стала успокаиваться, даже открыла глаза, с изумлением оглядела окружающих; казалось, она никого не узнает — она и на самом деле не узнавала. Только встретившись взглядом с Мирко, она отвернула голову к стене. Наклонившись к ее лицу, художник увидел две слезинки, что выкатились из ее глаз, но она не плакала.

— Уйдем, — позвал Петер Заврх племянника; тот вздрогнул, непонимающим взглядом посмотрел на дядю и тихо ответил:

— Иди один. Дорогу до Урбана ты и без меня найдешь. Я же сказал: утром я вернусь с Минкой или не вернусь вовсе.

Совершенно отчаявшийся, печальный и смертельно усталый священник подошел к окну, отдернул занавеску и прижал горячечный лоб к стеклу. Снаружи, за окном, была ночь, темная, густая; на небе мерцали мелкие звезды, в городе горели огни — все терялось в бесконечности. Что происходит в комнате, что с Минкой, что с остальными — Петера Заврха уже не интересовало. Его охватила отчаянная тоска по Урбану, не по Раковице, нет — по Урбану, по его собственному миру. Казалось, именно сейчас он потерял эту проклятую Раковицу, и ему почему-то не так уж и жаль ее.

Он стоял у окна. Его душа плакала, тихо, без слез, безнадежно, безутешно, а он не понимал, почему и о чем она плачет.

Он не знал, как долго простоял он возле окна — может, всего несколько мгновений, может, несколько часов, может, целую вечность, пока из темноты не выплыли очертания гор, все еще покрытых тонким слоем снега. Небо бледнело, становилось зеленоватым, потом окрасилось в пурпур. Мрак рассеивался, как будто кто-то пожирал его. Фабричные трубы стояли как мертвые — ни единой струйки дыма. Утро пробиралось в сад, утренний туман стлался над грядками и клумбами, над цветущими кустами, над беседкой.

— Утро наступает, — Мирко, неслышно вставший рядом со священником, сказал это скорее себе, чем ему.

«Утро», — подтвердил в душе Петер и беззвучно пошевелил губами.

— Ну и надымили мы. — И парень открыл половину окна. Он тоже бросил взгляд туда, где кончался сад, где кончался город, на горы. — На вершинах еще остался снег. Горы без снега некрасивые. — И добавил: — Наверно, возле Урбана сейчас очень красиво? — «Красиво». — И на этот раз Петер Заврх смог только пошевелить губами. А Мирко говорил, словно хотел напомнить ему о чем-то: — Воскресенье, люди отправятся на прогулку, за город. — Но и теперь Петер Заврх молчал. Он вспомнил о своем приходе, где люди будут ждать его к мессе. И свадьба на сегодня назначена. «Мне бы домой», — подумал он. А Мирко, будто подслушав его мысли, ответил: — Всем надо домой, всем. Каждый пойдет своей дорогой.

Он кинул взгляд в комнату. Минка лежала на тахте, заложив голые руки под голову, и смотрела в потолок. На столе выстроилась батарея бутылок, фужеры, тарелки с остатками бутербродов, две пепельницы, переполненные окурками, пеплом и обгоревшими спичками. Яка неотрывно смотрел на Минку: вдруг она снова отправилась в дальний путь, в детство?

Виктор сел на тахту, дотронулся рукой до ее головы, потом медленно, легко-легко стал гладить лицо, лоб, волосы. Алеш стоял в изголовье, глядя то на Виктора, то на Минку. Наконец Минка обратилась к Виктору:

— Посмотри, дорогой, не наступает ли утро?

Виктор вздрогнул. Повернул голову к окну, посмотрел на Якоба, на Алеша, словно спрашивал у них совета. Потом ответил — тепло, нежно:

УТРО ВСТАЕТ,

проснись, Минчек, Минка! — взволнованно воскликнул он, полный счастья. — Вставай, пойдем в Раковицу. — И уже с тревогой, словно сердито, хотя до сих пор был так странно спокоен, добавил: — Брось город, брось этих людей. В Раковице ты все позабудешь! — Он нагнулся к ней, прикоснулся щекой к ее лицу, погладил рукой. — Дядя ждет нас, он пришел за мной. А я ему сказал, что без тебя не вернусь.

Минка поймала пальцы его руки, не позволяя себя ласкать, но лица не отвела. Она все еще смотрела в потолок, не желая даже взглянуть в сторону окна. Потом сказала:

— Ты вернешься в Раковицу. — И не дав ему возразить, оставаясь внешне спокойной, решительно и непререкаемо повторила: — Ты вернешься с дядей в Раковицу. Завтра, послезавтра ты все поймешь, не волнуйся.

— Не пойду, без тебя не пойду. И ты… Или ты пойдешь со мной, или… Минка, ни с кем из этих людей ты не пойдешь, пока жива — не пойдешь.

— Не требуй этого. Ты возьмешь свои слова назад. — И она погладила его по лицу. — Ты ничуть не изменился, Вики, точно такой же, каким был в школе. Ты должен вернуться!

— Минка! — это прошептал Алеш; он как будто хотел ее разбудить и оторвать от Виктора.

Она встала, ни на кого не обращая внимания. Алеша и Якоба она даже не видела. Нежно высвободила свою руку из руки Виктора. Мгновение постояла возле тахты, словно опасаясь, что упадет. Поправила руками волосы. На окно не взглянула — оттуда на нее с напряженным вниманием смотрел Мирко. Вышла из комнаты.

Минка вернулась умытая. Она по-прежнему ни на кого не обращала внимания. За шкафом переоделась. Принесла метлу, подмела, правда, только середину комнаты. Убрала со стола бутылки, оставила лишь пелинковец и водку. Повесила в шкаф свое платье и расставила по местам стулья. Мужчины следили за ее движениями, вслушивались в ее безнадежное молчание, каждый хотел помочь ей, но никто не знал как.

— Она решилась, — художник нагнулся к Алешу. — Только на что? Не о ком, а о чем идет речь. Похоже, придется тебе и мне проститься с ней, так сказать, навсегда. Моего ума не хватает, чтобы разобраться во всем этом. Утро. А она сказала: «Утром решу». Не могу понять, чем ее так привлекают тюрьмы?! — И добавил с горечью: — Не усадьба, каких мало в горах под Урбаном, не искусство и не политика, дорогой Алеш… Она, видите ли, предпочитает управление внутренних дел. А я его не люблю. И в этом я ее, пожалуй, упрекну. Если смогу… — Он улыбнулся.

Священник все еще смотрел в окно, между тем как Мирко, прислонившись спиной к подоконнику, смотрел в комнату: на мужчин, на Минку, словно боялся, как бы кто не ускользнул от него.

Прибрав комнату, Минка окинула ее взглядом, на людей она не смотрела — ни на Виктора, ни на Алеша, ни на Якоба. Подошла к наполовину открытому окну, распахнула его настежь, потом встала перед Мирко. Пристально посмотрела на него; стоявшего рядом с ним священника Петера Заврха она не замечала. Сухо спросила:

— Чего ты хочешь?

Священника охватило мучительное чувство. Бедный Петер, который всякого натерпелся за эти дни, не сводил с нее полного отчаяния взгляда. Никогда она не была ему так дорога, как сейчас. Он угадал: происходит что-то страшное, и девушку надо спасать. Случилось то, чего никто не ожидал: Петер Заврх, священник и собственник, взял Минку за руки и, посмотрев в глаза дочери той, которую он когда-то любил, улыбнулся печально, горько.

— Минка, пойдем с нами в Раковицу. Оставь этот мир, оставь эту жизнь, живи в Раковице — там человек все забывает, там он возрождается.

Она смотрела на него тепло и благодарно; губы ее шевелились, словно она что-то рассказывала ему. Тряхнув головой, сказала спокойно и ясно:

— Не могу, мне нельзя. Вернитесь с Виктором в Раковицу. Я уже опоздала. У меня своя дорога. — Она пожала Петеру Заврху обе руки, повернулась к Мирко — более решительная и твердая — и спросила требовательно: — Теперь скажи, чего ты хочешь?