Мирко смотрел на нее, словно гипнотизируя. Погладил свои усики и негромко сказал:

— Я хочу, чтобы все прошло скорее. И тебе так будет лучше. Конец один и тот же, ты ничего не сможешь скрыть. — Пристально, не мигая, он смотрел на нее. Сквозь стиснутые зубы, он почти неслышно шепнул:

— Минка, где ребенок?

Петеру Заврху, услышавшему его вопрос, показалось, что он бредит. В нем что-то оборвалось. В памяти невольно всплыл тот, раковицкий ребенок. Но взгляд Минки не дрогнул. После небольшой паузы она спросила сухо, спокойно, даже с легкой усмешкой:

— Какой ребенок?

Мирко помолчал — он должен был совладать с охватившей его злостью — потом, так же спокойно, заговорил:

— Я дал тебе целую ночь. Ты знала, зачем я пришел. Если ты хоть чуть думаешь о себе, мы сделаем все тихо. А если тебе нужен шум, ну что ж, пусть об этом говорят по всему городу да и в горах вокруг Урбана тоже. Минка, где ребенок?!

Она удивлялась самой себе: когда вечером она увидела его в комнате, все в ней задрожало: она поняла, что ей не убежать и что не имеет смысла что-либо скрывать. Но сейчас все в ней взбунтовалось.

Она не думала о спасении — ждать его было неоткуда. Но ее охватило сильное желание защищаться. Она колебалась между откровенным признанием и совершенно бессмысленным запирательством. И все-таки ей не хотелось сдаться этому красавчику, тому, кто перешагнул через ее любовь так же холодно, небрежно, как и многие другие. Только встретив взгляд потрясенного священника Петера Заврха, она решилась. И сказала:

— Перестань играть в прятки. Что ты обо мне знаешь? А я тебе всего не собираюсь рассказывать.

Мирко кусал губы. В нем поднималось раздражение, он уже раскаивался, что выбрал этот путь. Но… На этом «но» он остановился. Сказал тихо:

— Я действительно не хочу играть в прятки. Нам многое известно. Все остальное расскажешь ты, Минка, расскажешь от начала до конца, подробно и ясно.

Она покачала головой, и на ее лице появилась горькая усмешка, болью отозвавшаяся в сердце Петера Заврха.

— Я расскажу только то, — процедила она сквозь зубы, — что вы знаете — о ребенке. Все прочее останется при мне. И вы меня не заставите рассказывать вам. Я умею молчать, Миркец. Меня приучили молчать во время войны.

Мирко стискивал губы, щурился. Он не сомневался в ее словах, именно поэтому он и выбрал такой путь. Он спросил скупо:

— Где ребенок?

Она все еще боролась сама с собой, дышала неглубоко, прерывисто и не отрываясь смотрела на Мирко, лишь мимолетно глянув куда-то мимо Петера Заврха. Потом повернула голову к окну, к золотому утру, которое вместе с восходящим солнцем уже царило на дальних горах. И произнесла едва слышно, но отчетливо:

— Внизу, под окном.

У Петера Заврха перехватило дыхание; Мирко, не мигая, не спускал с нее глаз. Потом пошевелился и сказал:

— Ну, пойдем!

В последний раз ее душа воспротивилась, словно не понимая, как может она подчиняться этим страшным законам. В безмолвном прощании Минка склонила голову перед Петером Заврхом, прошла мимо смертельно бледных мужчин: мимо активиста Алеша, мимо художника Якоба, мимо Раковчева Виктора. Онемев, они на какое-то время застыли на своих местах, затем кинулись к Петеру Заврху, ожидая, что он откроет им тайну. Но тот молчал, прижимаясь лицом к стеклу, его взгляд был устремлен куда-то вдаль.

Несколько минут спустя они увидели под окном небольшую группу людей; казалось, они провели там всю ночь. Кто-то уже раскапывал клумбу под окном. Минка Яковчева стояла на тропке между клумбами и смотрела на город, на высокие фабричные трубы, мимо которых она когда-то ходила. Невольно подумала, что те четверо, в комнате, сейчас смотрят на нее, как фабричные трубы — на город. Они и правда стояли, пристально смотрели на людей, и им казалось, что женщина в сером костюме и берете на густых волнистых волосах им незнакома. Рядом с ней стоял парень из управления в сдвинутой набок шляпе, в легком застегнутом плаще.

Петер Заврх прикрыл глаза рукой, увидел, как на клумбе среди вскопанной земли мелькнуло что-то розовато-белое. Алеш Луканц опрометью кинулся из комнаты, за ним вышел на одеревеневших ногах художник, только Виктор стоял, прислонившись к стене. Дядя взял его за руку, Виктор вначале упирался, но потом пошел за ним из этой несчастной комнаты.

На дороге стоял автомобиль. Пришлось подождать, пока люди отойдут от клумбы. Кто-то нес ящик. Подъехала еще одна машина, и люди стали в нее садиться. Подобная организованность поразила Алеша. Он рванулся к Минке, которая шла рядом с Мирко. Она очень изменилась, не только потому, что на ней был этот серый костюм, а на голове берет и коричневая сумочка под мышкой, — нет, у нее что-то в лице изменилось. Но беспокойства заметно не было. Алеш смотрел на нее из-под полуприкрытых век и видел ее как будто сквозь пелену и ему казалось, что это прежняя Минка, девочка, которая прибежала спасти его.

— Минч, Минч! — с болью закричал он, пытаясь схватить ее за руку. Мирко помешал ему. Минка лишь на секунду замедлила шаг, не глядя на него, и подняла голову.

— Минчек! — звал Алеш. — Что случилось?!

Она стиснула губы. Подошла к автомобилю и села, как будто собиралась на прогулку.

— Минчек! — Алеш кинулся к автомобилю. — Я приду. Минч, я приду… я найду тебя…

Мирко даже не посмотрел на Алеша. Он с треском захлопнул дверцу, автомобиль зарокотал и помчался к центру, за ним направился и второй. Алеш безмолвно смотрел им вслед. Он ничего не понимал. У него возникла мысль пойти в райком, к секретарю, но он не мог обдумать ее до конца. За его спиной стоял Яка, глубочайшее разочарование было на его лице. Он взял Алеша за руку как раз в тот момент, когда тот намеревался броситься в райком, и, словно угадав его мысли, сказал с усмешкой, на этот раз относившейся к нему самому, непутевому художнику Якобу Эрбежнику:

— Слишком рано, Алеш. Люди из райкома еще не встали. Кроме того, если я не ошибаюсь, сегодня воскресенье. А райкому спешить некуда — они ведь не собирают налоги. Завтра, послезавтра, когда напишут несколько тысяч протоколов, дорогой Алеш. — Он взял Алеша под руку — тот не сопротивлялся — и сказал тепло, с нескрываемой болью: — Пойдем отсюда. У Виктора, нашего несчастного соперника, есть дядюшка и Раковица; у него — усадьба, у дядюшки — приход. А нам с тобой, сдается, один путь — в трактир. Надеюсь, что на этом наши несчастья кончатся, для трех дней их было более чем достаточно. — И как будто в поисках самых ближайших целей, вспомнил о чем-то важном: — Воскресенье, те, кто не ходят к мессе, отправляются на экскурсии. Я пойду в горы, к Петеру Заврху. Хочется поваляться на травке, на солнышке. Кроме того, в Урбане мое барахло и кое-какие наброски. Ни к чему оставлять это там. Вряд ли бедный Петер в его возрасте начнет малевать. А если он откажется от Раковицы, то надоест даже любимому богу со своей бессонницей и болтовней.

Священник Петер Заврх стоял перед домом. Он держал Виктора за руку, словно ребенка. Крестьянский парень из Раковицы начал трезветь от своего опьянения — как любовного, так и алкогольного. Неожиданно он вырвался из рук дядюшки, кинулся к художнику, схватил его за руку и уставился на него своими налитыми кровью глазами, смешной в своем барском костюме и светлой шляпе, никак не вяжущимися с его неистребимой мужиковатостью. Вытаращив на Яку глаза, он с отчаяньем спросил его:

— Что случилось с Минкой?

Художник выпустил Алеша, взял Виктора за руки и, когда к ним подоспел растерянный священник, сказал:

— Возвращайся в Раковицу. От тебя еще слишком пахнет землей. Слушайся дядюшку, который желает добра всему свету да и тебе, наверно, тоже.

— Я пойду за Минкой! — ответил Раковчев, обиженный этой скрытой насмешкой. — Я должен узнать…

Яка облизнул губы, посмотрел на него и спокойно посоветовал:

— Рано или поздно будет суд. Дядюшка получает районную газету, там ты и прочтешь. Ну а если ты обязательно хочешь идти в управление, учти, что сегодня всюду, кроме церкви — выходной. — И добавил: — Захочешь нас найти, ищи у Рибича. Мы будем там не меньше часа…