Но Минка не отвечала, она все плясала и плясала. Она словно превратилась в безостановочное, лихорадочное движение, будто целую жизнь только и делала, что плясала. Отчаяние в ее пляске обеспокоило Петера Заврха, он подошел к Алешу и встревоженно сказал:
— Остановил бы ты ее! — И словно про себя пробормотал: — Нет, нет, не для Раковицы она. И не для корзины.
А Минка плясала. Как в тумане, где-то в бесконечной дали видела она перед собой прыгающего, извивающегося художника Якоба. Слышала, как он зовет ее из этой бесконечной дали:
— Давай убежим отсюда, они и не заметят! Убежим, убежим!
Да, убежать, убежать далеко, на самый край света. Ее душа устремлялась в те светлые, прекрасные края, о которых она начала мечтать еще тогда, когда ребенком от дома к дому бегала и оповещала людей о приближении немцев. Однако это было когда-то очень-очень давно. А сейчас была пустота. Ее путь подошел к концу, хотя должен был только начаться. И все эти люди вокруг нее, которые зовут ее с собой, в действительности являются ее тюремщиками. Как она может убежать от этого красавчика с усиками? Как убежать от Петера Заврха? От Алеша и от художника? А от Виктора? Она была в кольце, ее путь никуда не вел.
— Минч! — кто-то звал ее. Она слышала этот зов. Она и рада была бы остановиться на этом своем безумном, безнадежном жизненном пути, остановить этот свой безумный танец, если бы могла. Но это невозможно. Как остановиться реке, пока не вольется она в море? Как остановить час, пока он не истечет? Как остановиться облаку на небе, если ветер несет его дальше? Как остановить солнце, если оно испокон веку в пути?
— Минч! Минчек!
Откуда этот крик? Кто зовет ее? Куда?
— Минч! Минчек! — Это звучит так, словно вернулось детство. Ребенок, босоногая девчушка, большую часть войны Минч провела с партизанами, в постоянном напряжении. Там, под грохот выстрелов и растратила она свои жизненные силы; она видела, как после боя хоронят партизан на лесных опушках, как немцы увозят их в долину, видела, как фашисты избивают, мучают людей. Она видела пленного — весь истерзанный и окровавленный, он неслышно шептал: «Воды, воды…» Дети не могли понять его, переглядывались между собой. Минка догадалась, принесла из дому воды и подала измученному человеку. Правда, солдат оттолкнул ее и вода разлилась, но глоток пленному все-таки достался. Он одарил ее взглядом, который не погас в ее памяти до сих пор… Она обморозила ноги, когда по снегу бежала к бункеру, чтобы спасти Алеша. Она вытаскивала его из боя и, когда их окружили, решила подорвать гранатой и себя и его: она умрет вместе с ним. И он показал ей, как выдернуть чеку…
— Граната будет между нами, — сказала она.
Минч положила на труп брата Лойзе цветущую ветку черешни. Совсем девчонка, Минч стреляла в сестру, она убила трех немецких солдат и убила бы собственную мать, если бы та ей приказала. Минч — ребенок, который убил свою душу, и потому она состарилась, прежде чем успела вырасти.
Что дальше? В пятнадцать лет она поступила на фабрику: каждое утро — два часа вниз, в долину, каждый день — два часа вверх, в горы. Потом пришел художник — в светлом костюме, сияющий, великолепный.
— Меня зовут Минч! — сказала она, когда он остановил ее и спросил ее имя. — Минка Яковчева. — Она чувствовала на себе его взгляд, он словно оценивал ее: лоб, волосы, глаза, алые упругие губы, молодую грудь, которая так вызывающе вырисовывалась под тонкой блузкой, бедра, ноги. Художник сказал:
— Мать у меня уже старая, больная… А я собираюсь остаться дома на несколько месяцев. Ты не поможешь мне по хозяйству?
— Я работаю на фабрике, — ответила она, — возвращаюсь в четыре часа.
— Хорошо, приходи после работы, ладно?
Она посмотрела ему в глаза и скорее прошептала, чем сказала:
— Ладно.
Минка пришла в своем единственном выходном платье, и ей было стыдно, что она не заработала на лучшее.
— Куплю в кредит, — сказала она, краснея.
— Тебе хочется быть красивой, очень красивой? — спросил он.
Горькая усмешка появилась на ее губах. Она была хороша и так в своей сельской наивности, со своим чуть вздернутым носиком, с тонкими, красиво изогнутыми бровями над большими карими глазами, с белой стройной шеей. Он привез ей из города новое платье, туфельки, шелковый платок, о котором она так мечтала, привез ей губную помаду, духи, привез все, что она хотела, и даже то, о существовании чего она не подозревала. Он рисовал ее лицо с приоткрытым ртом. А однажды она должна была снять с себя платье — такой он хотел ее рисовать. Поскольку он остался дома дольше, чем намеревался, она отказалась от работы на фабрике. Теперь она жила только для него, пока в один прекрасный день он не уехал в город. Правда, вначале он писал. А потом письма перестали приходить. Она снова поступила на фабрику. Полная разочарования, она кинулась в новую жизнь, словно хотела что-то задушить в себе. Она искала забвения в новых платьях, танцевальных вечерах, ночных кутежах, ненасытной любви, оттеснивших ее прежние мечты в самые дальние уголки памяти. По крайней мере ей казалось, что она позабыла Яку; она забывала Алеша, героя своих детских партизанских снов, забывала Раковчева Виктора. Минчек превратилась в Минку, — в девушку, которая рвалась к иной, яркой жизни и ненасытно, жадными глотками пила ее, окончательно убивая свою — раненную еще в детские годы — душу.
Потом, в одну из ночей — это было не так давно, — к ней пришла сестра Резка, та, у которой уже было двое незаконнорожденных детей — они жили у матери, в Подлесе, — пришла со свертком тряпок. Развернув его, Минка оцепенела…
Как в тумане видела она Мирко, который приплясывал рядом. Она знала его давно. Он приходил к ней, как приходили другие, потом они стали встречаться только случайно, на улице.
Сейчас он был здесь, именно сейчас, когда в ее жизни все так запуталось. А там Алеш — ее забытые, прекрасные сны.
— Устроюсь на новом месте и приеду за тобой, — пообещал он.
— Я буду ждать тебя, — ответила она, уверенная, что так и будет, потому что с ним она пошла бы когда угодно и куда угодно. — Возвращайся к Урбану, когда зацветут черешни. А я приеду к матери в Подлесу.
Трижды отцвели и созрели черешни, они цвели в четвертый раз, когда вернулся этот парень. Бедный, он относился к жизни так серьезно. Она и в этом году приезжала к матери, ждала его. А вместо него пришел художник Яка. Потом пришел Виктор. Тогда же пришла Резка. Алеш пришел слишком поздно. А когда он, собственно говоря, должен был прийти? Разве он не вошел в ее детские мечты? Ведь тогда еще не было слишком поздно. И все же… Сейчас они сидят здесь, в ее комнате, в эту последнюю для нее ночь, потому что когда наступит утро…
Танец ее стал еще более безумным. Все куда-то отодвинулось, завертелось… Отодвинулись окружающие Урбан горы, их глубокие ущелья, цветущие склоны. Ей казалось, что горы тоже пляшут, припрыгивают, каждая по-своему, а выше всех — сам Урбан, пляшут одинокие дома вокруг Урбана, пляшут деревья — сосны, ели, лиственницы, пляшут цветы, пляшет родной дом в Подлесе со струйкой дыма над крышей — мать затопила печь, вдруг вернется одна из дочерей, затопила, может быть, в последний раз, своим дочерям на радость, себе — на прощанье, да чтобы не искали ее у Фабиянки; пляшут ущелья, пляшут осыпи, пляшут люди с корзинами на спинах, пляшут ручейки, бегущие по скалам, пляшут волы, кони, подпрыгивают на каменистых дорогах телеги, пляшут белые облака на небе, пляшет ветерок, пробегающий мимо лиственниц, пляшут в воздухе пчелы и мотыльки, и цветущие черешни тоже пляшут, пляшет город, дома с огнями в окнах, скачут фабричные трубы, как будто хотят переломиться — все, все ожило, кинулось в дикую пляску, которой уже не остановить.
Все двигается, крутится; потолок в комнате вздыбился, стоит как стена и раскачивается, будто бы его шатает ветер, люди в комнате, словно на качелях, — взлетают то вправо, то влево. Она услышала, как кто-то закричал:
