— Пошли, — распорядился Петер Заврх, спустившись в горницу, и даже не взглянул на Алеша и Якоба.

— Пойдем, повитуха, — сказал Алешу художник, — попрощаемся с только что возникшей словенской семьей. — Он обернулся к Петеру Заврху: — Ты никак уже управился? Надеюсь, тебя растрогал сей натюрморт в твоем доме? А пока мы будем прощаться с этой несчастной в будущем женщиной, займись переоблачением. Если бы у тебя получилось, я порекомендовал бы тебе простейшую человеческую одежонку, поношенную, из дешевой «чертовой кожи» — люди в такой одежде добрее и снисходительнее других. Во всяком случае, пора уж тебе проститься в душе с крестьянином-богатеем Петером Заврхом и поблагодарить его за то, что он дал тебе возможность окунуться в приятный родник землевладения.

Петер Заврх зажмурился: художник застиг его врасплох, угадав нехорошие мысли. Но Яка уже мчался вслед за Алешем по лестнице, и минуту спустя оба стояли перед Мартой. Яка ужаснулся: женщина была в слезах — плакала ее душа, ее сердце. Он вынул из нагрудного кармана шелковый платочек и сказал со всей теплотой, на которую был еще способен:

— Я сейчас вытру твои слезинки. Жизнь вряд ли станет тебе их утирать. А ты лежи тихо. Когда-нибудь ты вспомнишь, что и художник может осушить человеческие слезы.

Он вытирал ей лицо шелковым платком — нежно, легкими движениями, словно наносил кисточкой на полотно тончайшие штрихи; сунув платочек в карман, сказал:

— Я сохраню его на память о том, что было и что будет, на память о жизни, которая до сих пор не изменилась к лучшему.

Затем, словно ничего не случилось, он снял подушку с ребенка, откинул лоскуток с его личика и, наглядевшись, обратился к Алешу:

— Знаешь, если бы жизнь не была такой, какова она есть, мне не пришлось бы произносить прилагательных, глаголов, существительных в самых нелепых сочетаниях, — всего, что так свойственно человеческой речи; ну, а так я должен констатировать: крохотное создание не осчастливило никого — даже родную мать, отца с дядюшкой и подавно, а о тетке и говорить не приходится. Не обрадовалась ему ни церковь, ни наша народная власть, ни современное человечество, ни старый словенский бог Петера Заврха. Будь я в состоянии, я бы увековечил эту страшную идиллию, которую мы видим в несравненной по красоте усадьбе с цветущими черешнями, где хозяином Петер Заврх; как священник он станет терзаться душевной мукой, как владелец Раковицы — сгорать от стыда и гнева. Я нарисовал бы мать, которая не знает, зачем стала матерью и, вероятно, даже того, когда ею стала. Дорогой мой, во всем этом, вместе взятом, есть что-то горькое, нездоровое, впрочем, это свойственно и той части человечества, что переселяется в модные салоны и усваивает правила хорошего тона.

Неожиданно он схватил руку женщины, лежавшую у нее под головой, быстрым легким движением поднес к губам и поцеловал, прежде чем та успела опомниться. Смуглое, усыпанное зеленоватыми пятнами лицо Марты залила багровая краска, глаза ожили, взгляд устремился к Яке, и она тихонько спросила:

— Зачем вы это?

Не дождавшись ответа, она повторила:

— Зачем вы это сделали?

Она держала руку перед грудью, словно показывала ему или сама собиралась получше ее рассмотреть. И тогда Яка склонился почти к самому уху Марты, все еще продолжая смотреть ей в глаза, которые были сейчас совсем близко, и тихонько сказал… Нет, вероятно, он не произнес ни слова, даже не шепнул ничего, может, чуть шевельнул губами, и все же она угадала страшную мысль. А он еще раз взял ее руку и легонько погладил: чтобы было не так тяжело убивать… В приливе нахлынувшей душевной боли он крепко сжал запястье Марты, словно хотел оторвать ее кисть. Потом сказал, будто что-то поясняя:

— И все же, иногда это благословение свыше… — А на прощание прибавил — она понимала, он прощается с нею: — Будь сильной, когда останешься одна. Нет никого на свете, кто побыл бы с тобою рядом в трудную минуту или избавил тебя от самого страшного в жизни. Маленького человека обычно все бросают, когда ему особенно тяжело.

Он выпустил ее руку и отвел глаза. Марта понимала, что вовсе не дядюшка, а этот человек имеет над ней странную власть; он угадал ее мысль и словно пригвоздил к чему-то жестокому, непоколебимому, от чего ей уже не освободиться.

— До свидания, — сказал Алеш, который не все расслышал, а что и услышал, не понял. — И чтобы все хорошо было, чтобы оба вы были здоровы! — и вдруг спросил: — Может, тебе чего нужно?

— Нет, спасибо, ничего, — ответила она грустно, — понадобится что, сама управлюсь.

— Несчастный Петер! — хмыкнул Яка, когда они спускались по лестнице. — Бывает, этакая мелочь, пыль, соринка в глазу так затуманит зрение, что человек ничего не видит. Ну а это, — он указал взглядом наверх, — гусеница на грядах усадьбы. Хозяин Заврх такого не перенесет. А священник Заврх еще переплюнет Заврха-землевладельца.

— Ты говоришь, будто злорадствуешь, — ответил Алеш.

Яка пристально посмотрел на активиста.

— Эх! — Он засмеялся. — Я всегда радуюсь, если неприятность нанесет визит кому другому — меня она слишком часто посещала в самых разных обличьях, и я уже сыт ею по горло. — Он продолжал смеяться. — Я не возражал бы, если бы она и к тебе пожаловала, да к кому угодно на свете!

Петер Заврх уже собрался: в правой руке палка, в левой — сумка с черешневой наливкой, мясом и хлебом.

— Я иду в долину.

— А мы ищем невесту, нам с тобой по пути, — усмехнулся Яка и взглянул на Алеша: — Или, может, ты уже отчаялся?

— У меня отпуск, — ответил Алеш.

Священник обернулся к ним, но лишь вполоборота:

— Давайте молчать. Я имею в виду Раковицу.

— Нам с Алешем это нетрудно, — сказал Яка весело. — А как ты поладишь со своим богом, в конце концов твое личное дело.

— Я посоветуюсь с ним, — произнес Петер Заврх о болью в голосе. — Надеюсь, мне не придется его долго ждать, а он меня поймет.

— Разумеется, дружище! Ему ведь не спится — вот он и придет к тебе в гости! И конечно, поймет тебя! — воскликнул Яка. — Похоже, этот твой бог сам был в свое время крестьянином-богатеем, а может, им и остался. Не беспокойся — он будет на твоей стороне. У батраков и батрачек не было своего бога, способного заступиться за них, вот они и обращались к богу своих хозяев. А социализм у нас этих вопросов тоже еще полностью не разрешил! — И он попытался развить мысль, которую высказал у Марты: — Одним ребенком на свете больше, одним меньше! Экий пустяк!

Петер Заврх всем корпусом повернулся к Яке:

— Я не просил тебя комментировать! — Затем добавил спокойнее, хотя и с чувством глубокой личной заинтересованности: — Речь идет о Раковице, о моей родной усадьбе!

— Да! — воскликнул Яка, прикинувшись растроганным и не обращая внимания на то, что Петер начал сердиться. — Усадьба, земля — краеугольный камень прошлого, колыбель великих дел и ужасных злодеяний! О, Раковица, родина Петера Заврха!.. Этакий пачкун там на постели — обуза для богатой усадьбы, ненужный мусор, отбросы, а для художника — всего лишь натюрморт.

— Прошу тебя, перестань! — прикрикнул на него Петер.

— Душа — удивительно противная штука, если она заговорит в человеке.

Петер Заврх вдруг успокоился, словно принял важное решение. Помолчав, сказал сердито и вызывающе:

— Что ж, пойди и раструби всему свету!..

— Люблю поболтать, — признался Яка, склонив голову с деланным смирением. — Но больше не буду. Пройдем мимо этого ребенка. Кучка земли, нарытая кротом… — Он взял Алеша под руку и сказал с улыбкой: — Ты, наверно, был очень храбрым партизаном — ведь тогда впереди у тебя маячили великие цели. А теперь тебе понадобятся костыли, чтобы перебраться через эти горы человеческих бед. Я уверую в наш новый строй, низко поклонюсь ему, если он сумеет увидеть все то, чего не смог понять Петер Заврх, владелец Раковицы, и никогда не поймет священник из церкви на Урбане.

Они вышли из дома, и священник сам запер двери, а ключ положил на условленное место: на окно за горшок с розмарином.