— Посмотри! — воскликнул Яка, обращаясь к Алешу. — Вот замок среди цветущего сада, в нем заколдованная королевна с новорожденным принцем или принцессой — кто вызволит их? Вперед, богатыри! Может, это сделаешь ты, Петер Заврх, со своею церковью? Или ты, Алеш Луканц, со своею народной властью?

Алеш обернулся к Яке и спросил полушутя-полусердито:

— Может, ты ее спасешь своим искусством?

Яка Эрбежник рассмеялся:

— Были времена, когда голос искусства мог прозвучать так громко, что его слышали через многие столетия. Теперь мы малюем вьющуюся фасоль для людей, которые не вылезают из модных салонов… Ну да ладно, пойдемте с богом. Петер Заврх как-никак спасает своего племянника и усадьбу; Алеш Луканц, если понадобится, будет спасать деловые бумаги, а Яка Эрбежник так заблудился в жизненном круговороте, что не может найти выход. Хочу ухватиться за Яковчиху, как за спасательный круг, убежать с ней из этих старых-престарых словенских гор, где фабричные девушки, получая по семь тысяч динаров в месяц, распространяют первейшие достижения культуры в виде нейлоновых чулок и внебрачных детей. Пошли! — И Яка опять засмеялся.

— Совсем рехнулся, — заметил Петер Заврх.

Память о Раковице бледнела. Цветущая котловина скрылась за лесом. Дорога вилась между редкими соснами, елями, буками, грабами, лиственницами, полуденный воздух прогрелся, под ногами мелькали рваные лоскутья тени и освещенной солнцем земли.

— Ничего подобного мне сегодня и не снилось, — сказал вдруг художник так тихо, будто прошелестела листва. — А неприятности начались уже с самого утра — я оказался в роли церковного служки, ну и так далее. Эх, дорогой Алеш, — Яка стал подтрунивать сам над собой, — любая власть, духовная ли, светская ли, нуждается в своих церковных служках, в пасхальном колокольном перезвоне или хотя бы в будничном, ежедневном, призывающем к мессе. Боюсь, что сегодняшний день, если расценить как неприятность и рождение этого никому не нужного червячишки, кончится крахом и для меня, и для нашего дорогого священника, который еще не очнулся после сладких ночных грез и божьих визитов. Что будет с тобой, Алеш, меня не касается. И недели не прошло, как мы с Минкой обо всем договорились — это было вроде помолвки, что ли, а теперь… Надеюсь, Алеш, ты не окажешься счастливей меня! — Яка засмеялся и окликнул священника: — Дорогой Петер! Где у нас черешневая наливка? Можно отпраздновать крестины нового обитателя Раковицы и мою женитьбу — прямо тут, в лесу.

Не успел Петер Заврх ответить, как Яка вытащил у Алеша из сумки бутылку, откупорил ее, высоко поднял и, обернувшись к солнцу, произнес бодро и в то же время с болью и горькой усмешкой висельника:

— Прежде всего, за здоровье нас самих, дружно собравшихся тут вместе, как сказал Прешерн^[4], потом за счастье в моей несостоявшейся супружеской жизни с Минкой и за удачный печальный конец червячишки в Раковице! — Он наклонил бутылку и принялся пить с такой жадностью, словно утолял жажду водой.

— Он еще не пригубил, а уж болтает совсем как пьяный, — проворчал священник Петер — его все сильнее охватывало беспокойство, конечная цель его пути, казалось, отодвигается от него все дальше и дальше. Но когда Яка протянул ему бутылку, он схватил ее обеими руками и сделал несколько больших глотков. Затем, не глядя на Алеша, сунул тому бутылку.

Полчаса спустя, преодолев небольшой подъем, они вышли к лиственницам у развилки дорог и засмотрелись на открывшийся отсюда вид — озаренную мягким солнечным светом долину с полями, дорогами, деревеньками, лесами, — это было подобно огромному цветному ковру. Оглянувшись назад, они замерли в изумлении:

НА СКАМЕЙКЕ ПЕРЕД РАСПЯТЬЕМ

сидела Малка Полянчева с инвалидом Михой Хлебшем, наполовину железный, наполовину деревянный протез его правой ноги лежал поперек дороги. Здоровая нога, на которую он опирался во время ходьбы, сейчас отдыхала на скамейке. Перед ними стояла с верхом нагруженная тележка, и Малка держалась за ее ручку.

— Здесь каждый прохожий останавливается передохнуть и оглянуться на долину, — сказала Малка, когда они с Михой полчаса назад присели по ее просьбе на скамейку. — А нам отдых во сто раз нужнее, чем другим — тебе из-за ноги, мне из-за сердца. Вот, потрогай, как оно колотится, словно конь бьет копытом по мостовой.

Она схватила Миху за руку и, расстегнув одолженную черную блузку, запихнула его кисть себе под рубашку; пальцы его коснулись Малкиной пышной груди, что привело инвалида в немалое замешательство.

— Правда, колотится? — спросила она, словно гордилась этим.

Он смущенно кивнул.

— Нет, ты послушай еще, — сказала Малка, когда он попытался высвободить руку. — Быстрее и сильнее биться оно не может и более неровно — тоже, — пояснила она, и лицо ее запылало. — А что поделаешь! Бывает, на меня находит страх — вдруг оно возьмет да и остановится. Я выжидаю, потом пробую пошевелиться так, чтобы сразу не умереть. Доктор сказал, мне ничем нельзя помочь, а жить как-то надо.

Ему удалось вытащить руку из-под ее сорочки, на миг они встретились взглядом и умолкли. Потом заговорила Малка, а он в волнении закурил сигарету. Чтобы отыскать в кармане зажигалку, ему пришлось встать на ноги. При этом он засмотрелся на распятого Христа, перед которым они сидели. Миха прочел давным-давно знакомые слова, способные своей наивной простотой вновь и вновь растрогать человека: «Остановись, путник…» — далее говорилось о несчастном случае с Йоштом Яковцем и о его гибели. Взглянув опять на Христа, Миха сказал:

— До чего похож на человека!

— Конечно, — кивнула Малка, — иногда он больше напоминает Йошта Яковца, иногда — священника Петера из церкви на Урбане. Только — все говорят — на бога он ничуть не похож.

— Нисколечко не похож, — согласился Миха Хлебш. — Хотя ведь никто не знает, какой он — бог.

— И вправду, никто не знает, — сказала Малка, — только уж он никак не может быть похожим ни на Яковца, ни на Петера Заврха. А этот такой, будто из наших мест.

— Ну и что ж! — воскликнул Миха, в котором вдруг заговорила прежняя партизанская сознательность. — Надеюсь, мы не будем много толковать о боге? Думаю, покойный Тоне доказал тебе, что бога нет?

— Еще бы! — ответила Малка. — Об этом он болтал без устали. А в конце концов — кто его знает? Одни говорят, бог есть, коммунисты твердят, будто его нет.

— Его нет, и запомни это, — отрезал Миха Хлебш.

Ей не хотелось уже сейчас начинать споры, и она, перейдя через дорогу, подошла к лиственницам и засмотрелась на деревья, которые чуть клонились к долине, выстроившись вдоль откоса.

— А знаешь, — воскликнула Малка, — какого они бывают красивого цвета, когда только зазеленеют! Ну посмотри же!

Она улыбнулась, восхищенно и немного печально. В этот миг она показалась ему живым воплощением доброты.

— На каждом дереве, — принялась она рассказывать о лиственницах, — вырезаны буквы, с которых начинается чье-нибудь имя. Это имена тех, кто живет тут, в горах. Раньше, пока деревья не состарились, кора у них не была такой грубой и шершавой. Да и сейчас парнишки, что бегают в школу, вырезают на ней имена приглянувшихся им девчонок, а рядом и свои собственные. Все это школьная любовь! — усмехнулась она, что-то вспоминая.

— Есть тут и твое имя? — спросил Миха.

— А неужели нет! — воскликнула она гордо и весело. — Ведь и меня любили, да еще как! Трижды вырезано здесь мое имя и еще на многих буках вокруг Подлесы! Имя мое найдешь везде, во всех лесах!

Говорила Малка с воодушевлением, глаза ее оживились. Вдруг в голосе послышалась горькая усмешка:

— Вот и Кржишников столько раз вырезал мое имя на буках вокруг Подлесы, а теперь женится на девушке с Брдо. Он работает механиком в долине, строит там себе дом — отец дает Катке в приданое лес, деньги, да еще кое-что для дома, а у меня ничего нет. Все, все ушли в долину, на фабрики и заводы, и когда кто-нибудь собирается жениться, обо мне и не подумает. Так я и осталась в горах, забытая…