— А знаете, — не снижая голоса, заверещала она, — у Веловлешковой Древенщицы тоже ребенок родился. Господи, подумать только, такая баба старая! Чего ж она раньше-то не спохватилась.
Древенщицу мы знали — знали, как знал и весь приход, сколько она с мужем обегала докторов. В конце концов женщину отправили на какой-то курорт, а теперь весь приход скалил зубы: дескать, по новым временам и курорт помогает там, где от мужа толку нету. Люди всячески потешались — но у нас этой темы не касались, и Хане бы не следовало. Но она-то знала, что она мелет. И когда опять завела: «А Древенщица…» — Зефа встала и, опустив платок на глаза, точно пряча лицо, оттолкнула стул и вышла из горницы.
— Господи, Хана, ну что ты за человек? — вмешалась Туника.
— А что такое? Что я сказала такого? В чем дело? И что вы за люди?
И, вздохнув с притворным сочувствием, оглянулась на хлопнувшую дверь, потом посмотрела на нас, я не поднимал на нее глаза.
— Хватит! — ответила Туника и, опять стегнув ее взглядом, принялась за еду.
Мне хотелось выйти из-за стола, я предчувствовал, что наступит и мой черед, однако не мог двинуться с места, не находилось во мне сил видеть Топлечку, которая уже вышла из дому. Но прежде чем я успел до конца все обдумать, Хана заговорила на сей раз о нашем, Хедловом хозяйстве, о земле — она принималась за меня.
Разыскав в горшке грушу с черенком, она аккуратно объела ее, откинулась на спинку стула и принялась раскачиваться на задних ножках, вращая черенок груши между пальцами и глядя через стол — как раз на меня.
— А ваши, Южек, — она говорила покачиваясь, говорила спокойно, точно ровным счетом ничего не произошло, — а ваши, Южек, — (Опять этот Южек, никогда до сих пор она так часто не называла меня по имени!), — наверное, будут первыми там, — (это означало в задруге), — вас заставлять не придется!
Я мельком глянул на нее и коротко ответил:
— Конечно!
— Разве не Штрафела обещал, что вы будете там первыми?
Тут я не мог удержаться.
— Ясное дело, Штрафела!
— Вовсе не ясное. Он еще председателем будет. Сам увидишь, миленький мой Южек!
Кровь хлынула мне в голову, я вспыхнул и из-за этих ее басен и из-за «миленького Южека». Туника, я успел заметить краем глаза, исподлобья смотрела на сестру, но ей и дела до этого было мало, а я на сей раз ничего не ответил.
Хана продолжала покачиваться на стуле.
— Ей-богу, мне говорили, будто председателем поставят Штрафелу. А разве у вас ничего об этом не слыхать?
Мы ничего такого не слышали, но, даже если б и слышали, отвечать на эту чушь я не собирался. Однако у Ханы было что-то на уме.
— Тебе ведь, Южек, так ли эдак ли — все одно в отношении землицы-то?
Тут я невольно посмотрел на нее, словно пытаясь прочитать ее мысли, но она и сама ими поделилась.
— У вас ведь все Марица возьмет, а ты и без того уже сам себе голова.
Я опять посмотрел на нее, да и Туника кинула взгляд.
— Голова, миленький Южек, голова! Говорят — неужто правда? — будто ты Плоевых обхаживаешь. Да, Южек, все всем про всех известно в нашем приходе. Что ты на меня смотришь?
Я только рот разинул, как это у нее все гладко выходит, так бы пронзил ее взглядом насквозь, если б мог.
— Хана! Да ты что? — удивился я.
— А что, разве не хороши? Плоевки-то? Такие шикарные девочки…
Меня так и подбросило. Мы не сводили взгляда друг с друга. И тут она улыбнулась.
— А ты бы спутался, если б у тебя не запуталось?
Она захохотала и опять стала раскачиваться. Я пожелал про себя ей перевернуться со стула, но она была ловкая. И все смеялась.
Я озирался по сторонам, ища шляпу, и как назло нигде ее не находил: так я и выскочил из горницы с непокрытой головой, как только сестры заспорили между собой.
— Хана! Господи, что ты творишь! — воскликнула Туника. Она встала, собираясь выйти из-за стола.
— Брось ты этого своего господа! Как будто он виноват в том, что нас благодать осенила.
Хана явно стремилась к ссоре.
— Какая благодать? Ханика?
— Какая? — Она словно изумилась: — Наверное, вы не станете мне говорить, будто то, что случилось с матерью, произошло по воле господа!
— Ханика! — донесся до меня крик Туники и ее слова, прерываемые рыданиями: — Такой мир был в доме, пока тебя не было. Если тебе дома не нравится, оставалась бы там, где жила.
— А вам бы этого хотелось, да? — спросила сквозь смех Хана и добавила: — Или он тебя тоже сбил с толку?
Плюнув на свою шляпу, я выскочил из дому. А вслед мне несся приглушенный смех, будто кто-то смеялся в передник. Я шел сперва вдоль забора, потом перебрался через овраг и оказался у леса, и только тогда в ушах у меня перестал звучать ее смех. Вечер был холодный, мглистый, насыщенный влагой, и меня всего трясло; однако больше, чем от холода, дрожал я от злобы: я ругался, чертыхался и сыпал проклятиями, а что делать — не знал. В одном я был твердо уверен — у Топлеков для меня теперь начнется ад. И еще одно обстоятельство смущало меня, тогда я еще этого не осознавал: мне было жалко Тунику. Почему Хана и в нее вцепилась, почему она ее обижает? Я был уверен, что она понимает, какую наносит сестре обиду, но ничего не мог сделать ни для Топлечки, ни для Туники; да и домой, к Хедлам, вот так, с бухты-барахты я не мог явиться. Я уселся на поваленных деревьях и начал обдирать с них кору. И занимался этим до тех пор, пока чуть успокоился и пока не увидел, что наверху в доме погас свет, — теперь мне можно было идти обратно.
Едва я вошел в сени, как распахнулась дверь в кухню и в ней встала Хана в ночной рубашке с высоко поднятой лампой в руке.
— Кто тут?
Стиснув зубы, я затворил за собой дверь и стремительно повернул в свою каморку. Но Хана оказалась проворнее меня.
— Ты там спишь? В каморке?
У меня сами собой остановились ноги, я пробурчал:
— Там… — не знаю почему, вопреки своему разуму, я невольно посмотрел на нее. Я был зол на нее, но, увидев ее сейчас, мгновенно обо всем позабыл. Хана держала лампу, далеко выставив ее вперед. Я хорошо видел ее открытый рот, белые, как кипень, зубы, голую шею и совсем, до юбки распахнутую рубашку. Тела ее я не видел, но под белой расстегнутой рубашкой я почувствовал тяжесть ее грудей.
— А матери уже не страшно?
Засмеявшись, она собрала на груди рубашку, отвернулась и стукнула пяткой в дверь.
Не помню, как я разделся и лег, припоминаю только, что я сразу понял, с какими намерениями выкидывает свои фокусы Хана. Видимо, она знала обо всем, что происходило между мной и Топлечкой, как все началось. И эта ее фраза: «А матери уже не страшно?» — не шла у меня из головы, равно как и эта ее незастегнутая, нарочно не застегнутая рубашка. Топлечка могла нас слышать, но девка никого больше не стеснялась, даже своей родной матери.
Топлечка все слышала и, придя ко мне, села на постель, подавленная и огорченная. Был уже довольно поздний час, но я лежал без сна, не имея сил сомкнуть веки. Зефа осматривала комнатку, несколько раз залезала руками под платок, словно оправляя волосы, и не знала что сказать, только негромко всхлипнула:
— О господи, и что ее принесло?
— А, это ты?
Мне ничего не хотелось, даже шевельнуться, даже подвинуться к стенке, чтоб она могла удобнее сесть; я лежал на спине, заложив руки под голову, и глядел на закопченный потолок.
Прежде, бывало, я дрожал, ожидая ее, и, ведь года не прошло с той поры, а теперь вдруг почувствовал, как она скучна мне, все в ней: ее живот, ее заботы, ее страхи, — все вызывало у меня скуку, и чувство это росло.
— О господи, как ее накачали! Прямо что собака бешеная! А чего ей нужно?
Но в ту ночь, да и дальше, Топлечка и ее напасти меня весьма мало заботили. Слишком тягостно было мне в своей собственной шкуре, и, куда б я ни кидался, сколько ни метался, выхода не было. Случались минуты, когда, казалось, плюнул бы на все и ушел, собрал ночью котомку и сгинул. Но уж больно близко находился родной дом. Думать о бегстве было одно, а совсем иное — глядеть с Топлековины на крышу родного дома между деревьями. Я вспоминал о матери, о Марице — обе они живо вставали у меня перед глазами, — и все проходило. «Как-нибудь обойдется», — утешал я себя, рассуждая наподобие сосунка испугавшегося женщины; мне нравилось, что она теряла разум со мной, теряла понятие, но мне становилось скучно с ней, все в ней было мне скучным. И когда она заговорила о том, что Хану накачали, я представил себе — вот теперь ее родня и родня покойного вместе с Рудлом набросятся на меня; судя по всему, Хану нарочно послали вперед.
