— Так, значит, пашете?
Точно ничего не произошло и все оставалось буднично и привычно! Точно она поутру ушла в город, а теперь возвращается мимо поля!
Поначалу ей никто ничего не ответил, потом Топлечка сказала:
— Да, пашем!
Сказала и вздохнула. Мы с Туникой молчали. Молчание затянулось, и мы чувствовали себя как на раскаленных угольях. Так мы и стояли, а Хана стала снимать с головы корзину. Я заметил, как напряглись у нее груди под белой блузкой — она была нарядно одета, — и опустил взгляд в землю, к бороне, что лежала у ее ног; девушка поставила корзину на телегу и опять нарушила молчание.
— Ну вот, я и пришла, — сообщила она, обернулась к матери: — Вам это не по душе? — а затем в мою сторону: — А ты как? Жениться не думаешь? Говорят, Плои ждут не дождутся…
Она взглянула на меня исподлобья, и тут выдержка ей изменила. Она рывком подняла свою корзину и выпалила:
— Не бойтесь, не проглочу я вашего хозяйства!
Повернулась и пошла по склону в сторону дома.
IX
В ту ночь Хедл долго не мог уснуть. Ворочался, крутился, а следующей ночью сам начал, точно ему не терпелось эту историю с Ханой рассказать мне до конца. Однако одно обстоятельство я должен отметить: не было у него на языке теперь ругательств и брани в адрес «проклятых баб». Жизнь держала его руками и ногами, как он сам выразился, и слова заливали его, как вешние воды заливают кротовые норы.
— Хана вернулась, — начал он, — вернулась, чтобы нас допекать, в этом я скоро убедился. Она цеплялась к матери из-за того, что теперь всему свету было очевидно, из-за Топлечкиного все более и более увеличивавшегося живота. Задевала она и меня; несколько дней я проглатывал ее язвительные замечания, проглатывал и молчал. Я стискивал зубы, потому что мне казалось недостойным спорить с женщинами, но должен сказать, после Ханиных шпилек мне с трудом удавалось совладать с собой. Однако в тот день, когда Хана столь неожиданно вернулась с корзиной на голове, я не знал и не мог знать, куда приведут нас эти ее колкости, — слишком одолевали меня собственные заботы, мою голову заполняли раздумья о земле, о Топлековине, и опасался я, не держала ли эта шалопутка камня за пазухой: она была старшей и имела право на землю — во всяком случае, таков был обычай.
Началось в тот же вечер. Топлечки не было в горнице, она хлопотала в кухне. Я пришел к ужину и застал Тунику, которая устраивалась за столом, я провозился в горнице, и тут вошла Хана. Не видя, вовсе не замечая меня, она прошла мимо и уселась на то место, где со времени болезни Топлека и после его смерти сидела Зефа. Я заметил, как Туника посмотрела на нее и, отложив ложку, которую вытирала, негромко, но строго сказала сестре:
— Там мать сидит.
— Что? — откликнулась Хана, невинным взором посмотрела на сестру и громко спросила: — А разве не он сидит во главе стола?
Она так и сказала «он», а он стоял у нее за спиной, посреди комнаты, и это был я. Помнится, я шагнул к столу, чтобы сесть, но ноги у меня приросли к месту.
— Ох, — вздохнула Туника и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Видимо, ей это не понравилось.
Хана засмеялась и пересела как ни в чем не бывало на другое место — вернее, подвинулась на ту скамью, где сидел я с самого начала, как появился у Топлеков. Туника оглянулась, стегнула сестру недобрым взглядом и опять перевела глаза в окно — и это ей явно было не по душе.
Тут вошла Топлечка и села на свое место. Она ни о чем не имела понятия и ни о чем не догадывалась. Но, складывая руки к молитве, заметила, что я еще стою, и увидела Хану, сидящую на моем месте.
— В чем дело? — спросила она, обращаясь ко всем: — Как это вы расселись?
А Хана и ухом не повела. Перекрестилась и начала молиться. Таким образом, пока она молилась, я стоял. Топлечка оглянулась, ища меня взглядом, Туника не выдержала:
— Ты что, Хана, позабыла, где твое место? — и, поскольку та не ответила, добавила: — Это его место.
И тут Хана показала себя.
— А-а, это место нашего батрака, — проникновенно сказала она, — в самом деле, из головы вон.
И, встав, перешла на другую сторону стола, где сидела обычно. И принялась хлебать яичный суп, будто ничего не произошло.
В груди у меня кипело. Стиснув зубы, я сел за стол, и это было самое правильное, что я мог сделать. Туника, а затем и Зефа взялись за ложки и приступили к еде.
Я сидел напротив Ханы, но ни разу не посмотрел на нее, да и на Топлечку с Туникой я тоже не глядел. Нам троим еда не шла в горло, только Хана как ни в чем не бывало оживленно и непрерывно расспрашивала — все-то ей хотелось знать, — словно не замечала тревожной обстановки за трапезой; ей это как будто нравилось, и она всласть расспрашивала и язвила. Господи милосердный, чего только не желала она выяснить у проглотивших язык молчальников, сидевших за столом, — все до малейших пустяков, точно и не убегала она из дому и не мы ее должны были расспрашивать.
Чего она только не выкидывала!
А мы молчали, и стояла такая тишина, что можно было слушать звуки ночи, окружавшей дом.
— А что, вас здесь еще не загоняют? — вдруг спросила Хана.
Сперва ее никто не услышал, однако потом все посмотрели на нее — сперва Зефа, потом я и Туника.
— Ну да, в задруги, я хотела сказать.
Это была правда — то, о чем она сказала: кругом об этом чего только ни говорили! — но мы не знали, по какой причине Хана затеяла этот разговор. Поэтому мы молчали, а она осматривала нас каждого по очереди и делала вид, будто ждет ответа. Мы с Туникой повернули головы к Зефе, и той ничего не оставалось, как ответить.
— Загоняют? — переспросила она и сама себе ответила: — Да, загоняют.
Однако Хана этим не удовлетворилась, она не сводила с матери глаз, и та вынуждена была продолжить:
— А и кому охота по своей воле идти в задругу? Я и не подумаю, да!
Таким образом, Топлечка намеревалась закончить разговор и у себя в доме положить конец всякой болтовне о задругах. Хотя то, чем полнились умы, сейчас можно было ухватить руками. Неужто Хана вернулась в родной дом потому, что кто-то убедил ее вступить в задругу? Она была достаточно упряма, дьявольски упряма, и на все способна. Поэтому меня обрадовала твердая решимость Топлечки возражать ей, если та упрется и станет уговаривать. Хана и в самом деле начала именно так.
— Дядя говорит, что он вступит. — Она гнула свое, а мы молча жевали и переглядывались между собой. — В задругу — — Хана пояснила, будто мы не знали, о чем она стрекочет.
Теперь уж Топлечке приходилось отвечать, и она ответила:
— Пусть твой дядя хоть на голову встанет, мне что за дело. — И, проглотив кусок, отрубила: — Мы здесь живем, как знаем и умеем, а они там, как знают и умеют. У меня нужды нет в подсказках Рудла, да и сестры тоже.
Это означало, что Хане со своим дядей надо прикусить язычок. Однако та молчать не пожелала и, засмеявшись, сообщила, что именно думает дядя:
— Ну да, дядя говорит, что вступит только ради того, чтоб избавиться от забот по хозяйству. Почему другим их на себя не принять? Разве не так?
И она засмеялась громко и весело, хотела, чтобы вся эта затея с задругами нам тоже показалась забавной. Однако ее слова, ее смех не вызвали отклика ни у кого из сидевших за столом.
— А тетенька говорит, — опять начала Хана, — будто на Топлековине все созрело для задруги. Так-то.
Зефа не отвечала, мы знали, что созревает на Топлековине.
Мы кончали с первым блюдом — Топлечка встала и вышла в кухню. Вернулась она с сушеными фруктами, и горшок с ними держала перед животом, как бы его прикрывая. До сих пор она так не делала. «Созревает, созревает…» — стучало у меня в мозгу, когда взгляд попадал на живот Топлечки. И я осознавал, что с радостью бы утопил Хану в ложке воды — так она стала мне ненавистна; завела она этот разговор за столом, и теперь фрукты мы жевали, точно стружки. А Хана разошлась пуще, ей хотелось высказать все, что вертелось на кончике языка.
