И она вцепилась себе в волосы, словно намереваясь выдернуть клок, но обошлось тем, что спрятала лицо в ладонях и в отчаянии замотала головой. Дочери Рудла встали и удалились друг за дружкой на кухню. Я подсел к столу и принялся за картошку и мясо, на столе стояли тарелки, лежали ножи и вилки, как в праздник. Опять установилась тишина, в которой можно было осязать, насколько все в доме напряжено, и я услышал, именно услышал, что стенные часы еще стоят, только мой нож скрипел по старой фарфоровой тарелке и слышно было, как прикасалась к ней вилка. Жена Рудла толкнула мужа локтем и искоса глянула на него — Топлечка не могла видеть ее взгляда, она сидела, словно согнувшись пополам, — а Рудл вдруг опустил ладонь на стол, как ударил, и сказал:

— Да, Зефа, девицы у тебя подрастают.

Топлечка вздохнула, согбенные плечи ее дрогнули, и она еще глубже зарыла лицо в ладонях.

Рудл молча осушил стакан. Жена снова на него посмотрела. Почувствовав ее взгляд, он заерзал, поднял руку и опять опустил ее на стол.

— Ничего не поделаешь, — продолжал он, — через несколько лет придет к вам в дом мужчина.

Топлечка задрожала всем телом.

— Ты приглядывай, как дочки себя вести будут!

Топлечка опустила руки, подняла голову и взглянула на него.

— Так вот, Зефа, — говорил он, — так я полагаю. Ты привыкнешь. Франц тоже был молодой, а вот помер.

— Ты что? — Топлечка вспыхнула, и глаза у нее сверкнули. И в ту же секунду все вместе с нею словно грохнуло оземь, точно она только теперь поняла, что он имел в виду ее покойного мужа, — она зарыдала, сотрясаясь всем телом.

— Ну что ты, Зефа! — пыталась унять ее сестра, но ее голос как будто еще сильнее раздражал Топлечку.

— Живой мне в землю ложиться, так? Да не могу я, и в том вся моя беда!

Она встала и кричала уже стоя — прежде мне не доводилось видеть ее в таком гневе: лицо ее раздулось, побагровело, стало каким-то иссиня-багровым.

— И не пойду в могилу, — хрипела она, как пьяная, — запомните, все запомните, всей родней запомните — не пойду, не пойду, не пойду! — И затряслась в рыданиях.

Вернулась Хана с кувшином вина. Поставила его на стол, обвела всех взглядом и спросила:

— Что у вас тут вышло?

— Вышло? — переспросила Топлечка, враждебно глядя на дочь. — Ты помалкивай. Вы что, сговорились, что ли? — Взгляд ее переходил с лица Ханы на Рудла и на сестру. — Как хотите уговаривайтесь, но ты, девчонка, не думай, что я из-за тебя в гроб лягу, не думай!

Я попытался налить себе вина в стакан, но рука у меня дрожала, и вино расплескалось.

— Господи, да что я сделала? — слишком уж невинным тоном осведомилась Хана.

— Ух! — захрипела Топлечка. — Сделала? Ух… — Для нее это было последней каплей, она не могла найти нужных слов и бессильно зарыдала.

— Если я вам на дороге стою, могу и уйти из дому, — сказала, стараясь сохранить спокойствие, Ханика.

— Еще чего! — разинула рот жена Рудла, которая до этого держала язык за зубами.

Топлечка смерила ее взглядом. Я вылил в себя вино, ожидая, когда гроза обрушится на меня. Тут же это и произошло. Словно сквозь пелену видел я Рудла и всех остальных в горнице и слышал его повелительный тон, хотя обращался он ко мне с вопросом:

— А ты как думаешь, Хедл?

Я был слишком растерян, чтобы сразу ему отвечать. Поэтому Рудл мог досыта задавать свои вопросы и одновременно высказывать свое собственное мнение.

— Ты им помогал, да? Тебя покойный брат, господи помилуй его душу, просил, да? А что теперь ты думаешь делать, а? Ваш Штрафела, говорят, уйдет от вас, да? Бабам вашим, дома у вас, потребуется мужик в доме, ведь да? Придется тебе домой возвращаться, да? Да, Хедл?

В иной обстановке, не будь ссоры, и женских слез, и этого Рудла, который откуда-то вдруг появился и теперь все хотел по-своему перевернуть, в иной обстановке, не будь подобных вопросов и повелительного тона Рудла, я бы спокойно ответил, что я уйду, что мы с матерью обо всем уже договорились, и, наконец, я сказал бы, что уйду отсюда и из-за Штрафелы, — короче говоря, поступил бы так, как считал подходящим и сам Рудл, — Топлечка для меня теперь являла дело десятое. Однако после — я ощущал это все отчетливее, — после его расспросов наш разговор не мог состояться. Я крепче утверждался на своем стуле, в душе у меня росло какое-то упрямое чувство: ни за что на свете не двигаться с места, и, уж во всяком случае, сейчас. Я чувствовал на своем лице пристальный взгляд крестьянина, он не сводил с меня глаз, он ждал, что я скажу, кивну, соглашаясь с ним, и тогда осуществится то, что он замышлял; подняв глаза, я в дверях горницы увидел Тунику и позади нее головы дочерей Рудла.

Я протянул руку к кувшину и снова налил себе вина, но не успел осушить стакан и произнести слова, как колесо вновь повернулось — теперь его повернула Топлечка. Она встала — я никогда прежде не видел ее такой, не видел такого разъяренного и безумного ее взгляда, — вытянулась в струну, только живот у нее задрожал, и высказала все, что думала.

— Значит, так теперь? — начала она. — Погоди, дай я вам скажу, что я считаю. Ты думай себе что хочешь, можешь думать, будто я для того на свете и живу, чтоб мной помыкал всякий, как кому охота. Я знаю, вы меня чокнутой считаете, дурой — да я и в самом деле была такой, иначе б не позволила привести себя на эту проклятую гору, — но больше я дурой не буду. Поэтому теперь я буду жить так, как мне хочется, и дома у меня будут жить те, кто мне помогать станет по хозяйству. — Она говорила обо мне, меня облил холодный пот — теперь даже захоти, я не смог бы подняться со стула, слишком большая тяжесть на меня навалилась. — А кому такое не по душе, тому скатертью дорожка. — Она захлебнулась и закончила: — Я у вас не просила совета. — Это относилось к Рудлу и к его жене. — Не бойтесь, я сумею расхлебать то, что сама заварила.

И, высказав это, она через всю горницу прошла к печи и уселась возле нее, чтобы смотреть на всех нас. Сложила на груди руки и теперь — это было очевидно — ожидала, что родственники поймут ее как надо: ей нет нужды никуда уходить на ночь глядя, она у себя дома, может быть впервые с тех пор, как сюда пришла, она осознала это полностью. И родня, похоже, правильно ее поняла.

Однако на этом не кончилось, Зефа вдруг спросила:

— А что Гечевка? Во второй раз замуж не выйдет?

Воцарилось молчание, требовавшее ответа. Топлечка глядела на всех по очереди и ждала.

— Да, выйдет, — процедил сквозь зубы Рудл, — ради детей…

— А мне в могилу ложиться? Да?

И опять она переводила свой взгляд с одного на другого и ждала.

Первой не выдержала двоюродная сестра.

— Так, выходит, правда, — вскочила она, — мы не ошиблись! Вот ты какая, только ты можешь быть такой бесстыдной! Рудл, чего ты сидишь и ждешь? Пошли!

В чем заключалась правда и почему они не ошиблись — здесь было что-то свое, родственное, — этого она не сказала. В горницу разом вошли обе ее дочери, и она замолчала. Рудл встал, и вид у него был такой, словно Топлечка лишила его последней радости в жизни. Он не стал ни о чем спрашивать, схватил шляпу, выругался и сказал:

— И такое услышать под родной крышей… Мы еще потолкуем, Зефа! Спокойной ночи.

Топлечка ничего не ответила на это. Но зато где-то на улице закричала Хана. Она завопила, будто сошла с ума, умоляя тетку подождать ее, Хану, христа ради, потому что ей нечего делать дома и она пойдет с ними.

— Ух, и это наша мать! Вот чего нам, убогим сиротам, довелось дождаться…

Она вбежала в дом за Туникой, но та никуда не хотела уходить и только рыдала.

— Уходите, все уходите! — выгоняла нас Топлечка, сама не двигаясь с места.

Я выкатился из горницы; уже в сенях я услышал последние проклятия Ханы, поспешавшей за семейством Рудла, и вдруг почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной. Оглянувшись, я увидел Тунику.

— А ты нас не бросишь, Южек? — спросила она, вытирая глаза. — Пожалуйста, не уходи! Мне так страшно…