Эльта сглотнула. Ее руки дрожали. Работать на него? Стать его интеллектуальным рабом? Волна ненависти, горячая и сладкая, подкатила к горлу. И тут, сквозь эту бурю, прорвался луч ледяной логики. Что она теряет? Нищету? Забвение? Право вечно быть унижаемой?

Ее взгляд упал на осколок зеркала в углу. На свое отражение. На клетку, ставшую привычной.

Страх и протест бушевали в ней. Но под ними, холодным и твердым, как обсидиан, лежало понимание. Это была ловушка. Но ее нынешняя жизнь — тоже была ловушкой. Просто более грязной и беспросветной.

Она заставила себя выпрямиться. Спина болела от напряжения. Голос не подвел, прозвучав тихо, но с newly обретенной сталью.

— Я согласна.

Вейнар кивнул, как будто никогда не сомневался в ответе. Он развернулся и вышел, оставив после себя лишь запах ледяных цветов и горькое послевкусие сделки с холодным богом. Но в ее груди, рядом с комом страха, шевельнулось нечто иное. Голод. Голод по признанию, по ману, по власти, которую давали знание и ресурсы.

Она посмотрела на свою дрожащую, но сжатую в кулак руку. Тихая война продолжалась. Просто сменился театр военных действий. И впервые за долгое время она чувствовала, что у нее есть шанс не просто выживать, а наступать.

Глава 5: Новая клетка.

Поместье Вейнара не было построено. Оно проявилось, как формула на пергаменте реальности. Его стены из белого мрамора не подчинялись гравитации — они бросали ей вызов, паря в воздухе и образуя геометрию, оскорбляющую саму мысль о хаосе. Воздух был отфильтрован до состояния стерильного вакуума. Он ничем не пах. И это было хуже, чем запах гниющих отбросов в её прежней каморке. Это был запах тотального контроля, доведённого до абсолюта.

Мастерская, переданная в её распоряжение, была образцом утилитарного совершенства. Каждый инструмент — от макрорезцов для обтёсывания рунических плит до нейзильберовых пинцетов для нанесения микрорун — лежал на строго отведённом ему месте. Ни пылинки. Ни пятнышка масла. Ни намёка на человеческое прикосновение. Это была не мастерская, а операционная для вивисекции материи. И, как она начинала понимать, души.

Первые дни Эльта двигалась как заведённый автомат. Страх сковывал её ледяными тисками. Каждый её вздох гулко отдавался в гробовой тишине. Она ловила себя на том, что замирает, прислушиваясь к шагам за дверью. Шагов не было. Вейнар не появлялся. Но она чувствовала его взгляд — безжалостный и анализирующий — в каждом отражении на полированной стали, в каждой молекуле воздуха. Взгляд коллекционера, ожидающего, когда редкий экспонат проявит заявленные свойства.

Она начала с малого. «Сфера Безмолвной Тени». Утилитарный инструмент, а не оружие. Принцип был позаимствован у глубоководных существ, поглощающих все колебания. Она работала, сжимая инструменты до побеления костяшек, с дрожью в руках, заглушая внутренний голос, кричавший о предательстве. Она продавала свои идеи тому, кто смотрел на её народ как на полезных насекомых.

Сфера получилась безупречной. Матовый шар из обсидиана, холодный, как прикосновение смерти. При активации он поглощал не только звук, но и свет, создавая вокруг себя пузырь абсолютной тишины и мрака. Она держала его в руках, и тяжесть артефакта тянула её вниз, к реальной земле, которую она добровольно покинула.

Дверь бесшумно открылась. Вейнар вошёл. Его взгляд упал на Сферу.

— Продемонстрируйте, — сказал он.

Эльта активировала артефакт. Звук исчез. Пропала вибрация от биения её собственного сердца. Она оказалась в пузыре небытия, и это было страшнее любого крика. Вейнар шагнул в зону действия артефакта, и его фигура исказилась, словно её поглотила сама пустота. Через мгновение он вышел.

— Довольно, — произнёс он, и его голос, ворвавшийся в тишину, прозвучал как звон разбитого стекла.

Эльта выключила Сферу. Её ладони были влажными.

— Нестабильность на высоких частотах, — констатировал Вейнар. — Резонансный контур требует калибровки. Но... приемлемо.

Он не сказал «хорошо». Не сказал «талантливо». «Приемлемо». И в этом одном слове было больше признания, чем во всех речах мастеров Гильдии. Он повернулся к выходу, но на пороге остановился.

— С завтрашнего дня вам будут доставлять материалы из Хранилища. Ограничений нет. Кроме вашего воображения.

Дверь закрылась. Эльта осталась одна. Она посмотрела на Сферу, затем на свои руки. Дрожь прошла, сменившись напряжением, как у стальной пружины, готовой разжаться. Вместо страха внутри закипала странная, горькая ярость. Он не хвалил её. Он констатировал факт. И дал ей ключи от всех сокровищниц. Он купил её, но теперь относился к ней как к сложному инструменту, который нужно содержать в идеальном состоянии.

Она подошла к окну. За ним простирался сад Вейнара. Деревья застыли в безупречных позах. Ни одного опавшего листа. Ни одной сорняковой травинки. Это была не природа. Это была её новая клетка. Но клетка из чистого золота с алмазными прутьями.

Она сжала Сферу так, что обсидиан едва не треснул. Да, она была в ловушке. Но в этой ловушке у неё были инструменты, материалы, свобода творить. Она больше не была просительницей. Она была активом. Дорогим и ценным. И эта мысль одновременно унижала и опьяняла.

Её губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли радости. Холодная, расчётливая улыбка стратега, изучающего карту будущих сражений. Война продолжалась. Но теперь у неё было оружие. Не просто для выживания, а для тотального превосходства. И первый выстрел — эта Сфера — был сделан. Она отвернулась от окна и вернулась к своему стерильному, идеальному рабочему месту. Ей предстояло откалибровать резонансный контур. И откалибровать саму себя. Чтобы стать ещё более «приемлемой». Чтобы стать незаменимой. Чтобы однажды стать той, перед кем будут замирать в страхе и в гильдии, и в этих стерильных чертогах.

В воздухе, лишённом запахов, витал лишь аромат ледяных цветов и тонкий, едва уловимый запах озона — запах маны, которую она теперь могла использовать без ограничений. Это была сделка с дьяволом. Но дьявол, как выяснилось, заплатил сполна. И цена казалась всё более разумной.

Глава 6: Первый вой.

Ночь в Восточном Море Деревьев не была пустотой. Она была живой, плотной субстанцией, враждебной дыханию. Воздух остыл, выкристаллизовывая запахи: гниющий папоротник, споры плесени, ядовитые ночные цветы. И под всем этим — тот самый сладковато-гнилостный шлейф, что преследовал их с первых шагов в чащу. Алрик не чувствовал маны, как та лиса-бегун. Он чувствовал результат. Как нож чувствует гниль в мясе, еще не тронутом видимой порчей.

Караван встал лагерем на редкой поляне. Костер потрескивал, отбрасывая жалкие, беспомощные тени на кольцо повозок. Алрик не спал. Он сидел на облучке, положив обнаженный меч на колени. Лезвие, тусклое в лунном свете, было единственной реальной вещью в этом мире иллюзий. Ильва, лучница, замерла на ветке выше, ее силуэт слился с деревом. Ларс, юнец, дремал, прислонившись к колесу, его слишком чистый меч лежал рядом — наивное предложение смерти, которой было плевать на чистоту.

Тишина была первой жертвой.

Ее разорвал звук. Не рык. Не лай. Нечто среднее — хриплый, булькающий вой, полный неестественных обертонов. Он шел не из одной точки, а окружал поляну, отражаясь от стволов, будто сама чаща издевалась над ними.

— Вставать! — голос Алрика прозвучал негромко, но с такой железной интонацией, что Ларс подскочил, как на пружине, а погонщики схватились за топоры.

Из тьмы между деревьями вышли они. Гиеновидные волки. Но неправильные. Искаженные. Их спины были выгнуты дугой, как у больных шакалов, а задние лапы, удлиненные и суставчатые, с трудом удерживали тела. Они передвигались короткими, прыгающими рывками, слишком быстрыми для своего размера. Их шкура была покрыта язвами, сквозь которые проступало тусклое, багровое свечение. И глаза... Глаза не отражали свет костра. Они горели изнутри sickly-багровым светом, как тлеющие угли в пепле безумия.

— Боги... — прошептал Ларс, и его лицо стало цвета известки.