Вторая щека принимает удар, вспыхивает вслед за первой. Он сказал бы: «Может быть, ты объяснишь?» — но не стоит. Не то чтобы он не найдёт слов — их не отыщет она. Точнее, найдёт, да все какие-то не по существу, не по теме, обильно-излишние, громкие.

— Ты был моей единственной надеждой, Алан, — говорит она. — Такой благовоспитанный мальчик. Такой скромный. Почтительный. А, оказывается, ты лжёшь своей матери (где это он ей солгал?), срываешь уроки (он ничего не срывал: никто даже не понял, чьи это были стихи, всё раскрылось позднее) и гуляешь по улицам с этой дрянью!

Дрянью была не она. Так звалась её мать — и прочими разными словами, где из самых лестных звучали «ведьма» и «обольстительница». Весь Слау, говорили, перебывал у неё — с какой именно целью, Алан не знал и не уточнял. Какие-то взрослые глупости. А мать, вот, нависла, зовёт её падшей женщиной. Ну и что с того? Алан, вон, тоже, третьего дня с забора упал. Случается с каждым.

— Ты знаешь, что это значит?! — тревожно шипит она проколотым шлангом.

— Да, — говорит он спокойно, с непробиваемым лицом. — Она упала.

— А ты понимаешь?! Ты понимаешь, как она пала?! И ты, с её дочерью…

Дальше Алан не вслушивался. Когда говорят таким мистическим шёпотом, слова разобрать невозможно. Смысл извлечь из них — и подавно. Она больше не дралась, и то хорошо. Нет, она вздумала душить. Не руками. Навалилась на него грудью — мягкой и необъятной. Не то обнимала, не то подминала. Дёргала за волосы, сорвала рубашку.

— Где, — говорит, — ты касался её? Где, — говорит, — она касалась тебя?

Он показал. За руку держал её, да. За локоть, когда помогал залезть на плетень. А ещё поцеловал на прощание в щёку — это галантно, так папа делал всегда. Но матери знать не обязательно. Она и без того нервная.

Она требует мыть руку с мылом. Со скипидаром, если придётся. Сама ведёт его в ванную, раздевает до белья, набирает в таз воду, окунает туда целиком…

Кто-то из зрителей плеснул из бокала в лицо, и он с превеликим трудом удержался, чтобы не свернуть ему шею. Хорошо, очки с арафаткой приняли удар на себя.

Пожалуйста, пусть делают что хотят, на что хватит их примитивных мозгов. Он будет смотреть сквозь них. И ни скажет ни слова. Он обратится на эти пятнадцать минут чёрным зеркалом, отражающим всю убогость их помыслов и фантазий.

А потом он встанет. Снимет очки. И горе тому, кто не успеет отвести взгляд.

Маленький Алан стоит на коленях. Молится по приказу — нет, всё больше твердит слова вслух, на латыни. Когда он вникает в их смысл, получается околёсица. Лучше не думать, лучше просто твердить. Для этого, вроде как, они и написаны — чтобы твердить без конца, а потом поздний вечер, чашка тёплого молока и постель.

Сегодня он, правда, останется без молока. Тоже мне, страшная кара. Быстрее ляжет в кровать, закроет глаза, и все они исчезнут до завтра.

На подиуме он глаз не смыкал. Под очками бы никто не заметил — но так и он бы не видел, что с ним собирается делать разгорячённая толпа.

Подкрался Гревилл, приставил лезвие к горлу и захихикал. Гад. Вспомнил, как у того же Васильчикова Блэк стращал его, когда тот, накурившись, хвастался связями в MI5. Казалось бы, чего проще: ухватить за запястье и вывернуть, наклониться вперёд и сбросить его со спины. Лео высокий, что жердь, но слабенький, да и ножа, кроме кухонного, ни разу в руке не держал. Но приходится стоять истуканом по таймеру.

Только бы этот осёл не задумал при всех приставать. Блэку, допустим, и дела нет, что Гревилл, скажем так… гибок в вопросах любви, да и запал на него, поговаривали — но вот лично он сам не намерен миловаться с парнями.

К счастью, нож у Лео отняли. На всякий случай. Никто не хотел потом отвечать за последствия.

Кто-то копошился у ног, намазал их клейкой массой с неопределённым составом, собираясь, похоже, провести незапланированную эпиляцию. «Интересно, — подумал Блэк, — это действительно больно или женщины всё выдумывают?» Вскоре узнал и согласился с Элеонорой: уж лучше один раз пройти полноценный курс лазерной эпиляции. Чёрт с ней, не зря потратила деньги. Интересно, что она скажет, когда он заявится к ней с облысевшими икрами? Уф-ф-ф, дьявол побрал бы эту пытку. Почему её до сих пор не внесли в официальный список методов дознания Пятёрки? А, может, и внесли, он сто лет как с ними больше не связан. Надо у Лео спросить, чтобы зря не брехал.

Ему скормили какую-то гадость. Расчесали волосы (ой, молодцы, будто бы он без них не справился). Поцарапали колено. Налепили переводную картинку в области печени. А одна женщина в коротком и пышном платье в горошек à la привет из пятидесятых, проведя двумя пальцами по его огнестрельному шраму на плече, подтянулась на носочках и проворковала в ухо:

— Алан, когда ты закончишь искушать публику, загляни в нашу приватную ложу…

Он едва заметно вздрогнул от беззвучного смеха. Вот, оказывается, где всё это время была его виконтесса. Ну да, в наряде пинап-гёрл он ни за что бы её не признал.

Заглянет. Заглянет, когда от него все отлипнут. Он незаметно подул ей на щёку, всколыхнул прядь у виска — так эта дрянь не сдержалась и поцеловала его у всех на виду. И ещё, и ещё — и как будто намерилась повалить его прямо на этот стол, устроиться сверху и…

Толпа расступилась, женщину споро отодвинули в сторону. Алан поднял бровь в удивлении — мимика под очками всё равно не видна.

Перед ним стояла сама Марина Абрамович. Ангельски красивая, дьявольски харизматичная — и не скажешь, что женщине без малого семьдесят лет. Смотрела ему прямо в глаза и улыбалась без тени улыбки — в его же фирменном стиле. Она взяла его руки в свои, и стояла так где-то минуту, и никто, никто их не трогал. Наконец Абрамович моргнула, отвела взгляд и прошептала что-то Мадам, которая угодливо кивнула, качнув фазаньим пером на пёстрой полумаске.

Любопытно было, конечно, что обсуждали эти дамы, — ну так он разузнает в подходящее время.

Самое главное, взгляд этой женщины вернул ему контроль над собой — своим телом, своими эмоциями. Воспоминаниями. Уже за одно это он был ей благодарен. Теперь не он был экспонатом, а его окружение. Они — живые музейные диковинки — водили вокруг него хоровод, дотрагивались, совершали манипуляции. И всё лишь потому, что он сам это разрешил. С шестнадцати лет и отныне с ним происходит лишь то, чему он сам позволил случиться.

Никак иначе.

***

А потом время вышло, и он сошёл с подиума, как Господь с небес — с гордо поднятой головой и заготовленным Словом для всех.

И Слово было…

Да не было Слова. Не пригодилось. Мадам объявила перерыв, танцы и автограф-сессию. Алан даже выстроился в очередь за автографом — не для себя, говорил он, для Элли. Она любила такие эффектные штуки.

Марина с радостью подписала его визитную карточку и заметила, что у него характерная балканская внешность. Поинтересовалась наличием родственников в Восточной Европе, на что он ответил неопределённо — дескать, есть у отца албанские корни, но конкретика ему неведома. Обменялся любезностями, выдохнул, заспешил к ложам. И только сейчас заметил, что Нала куда-то запропастилась.

Убедившись, что его никто не видит, проверил сообщения на телефоне — девушка извинялась, что ушла, не прощаясь, но завтра ей нужно было рано вставать.

«А мне как будто нет», — промелькнула первая мысль. Но тем и лучше, что Нала прекрасно выгуливала себя сама. Сейчас ему предстояло выгулять остальных двух.

***

С первой было попроще. Уж на ней-то совершенно явственно не оказалось белья, и гадать о причинах не приходилось.

— Поторопимся, — шепнул он на ухо, — мне тут нужно доставить одну по адресу. Комплаенс, серьёзное дело.

И, пока виконтесса устраивалась поудобнее, путаясь в пышной юбочке и подтягивая чулки, открыл снимок Фелиции.

— Что скажешь?

— Другие ракурсы есть?

Какие ещё другие ракурсы? Пусть довольствуется тем, что имеется.

Она нехотя приблизила фото — куда больше будучи в настроении довольствоваться чем-то другим.