– Слушаю. – Анна подняла трубку.

– Здравствуй, Анюта, это Сергей. Я звоню из Мехико.

– Да?

– Вера была у тебя? – Сергей удивился тому, что Анна не стала справляться о его здоровье.

– Была.

– И где она сейчас?

– Вера тебе не сообщила?

– Нет, и мы с мамой очень волнуемся.

– Но если она не нашла нужным сама говорить тебе, то почему это должна делать я?

– Анна! Что за тон? Пойми, ведь речь не о шутках идет. Мы уже морги обзваниваем.

– Хорошо, я тебе скажу. После того как твоя матушка в кровь расквасила Вере лицо, я свою подругу в состоянии глубокого нервного потрясения отправила… отправила в санаторий. Его адреса я тебе не дам, не проси.

– Как расквасила? Что ты выдумываешь!

– К сожалению, не выдумываю. Я сама оказывала первую врачебную помощь. На Верино лицо без ужаса нельзя было смотреть. Медицинское освидетельствование, кстати, сделано по всей форме. – Анна без сожаления сгущала краски. – Я вам, тебе и твоей матушке, советую оставить сейчас Веру в покое. Заявления в милицию Вера не подала, но это не поздно сделать.

– Не верю!

– Справься у своей родительницы. Пока! – Анна положила трубку.

Сергей тут же набрал номер домашнего телефона:

– Мама, здравствуй. Я сейчас разговаривал с Анной Самойловой…

– Здравствуй, сыночек! Ты даже не спросил, как я себя чувствую!

– Мама, правда, что ты избила Веру?

– Прямо так и избила.

– Значит, правда?

– Она довела меня до состояния аффекта. Я ничего не помню.

– Ты все прекрасно помнишь. Это очень серьезно. Она получила медицинское освидетельствование.

– Что? Какая глупость. Я немножко уронила на нее хрустальную вазу.

– Немножко?

– Да, немножко на голову.

– Мама, я ничего подобного от тебя не ожидал! Что ты натворила!

– Сыночек! Я ужасно себя чувствую. Сердце…

– Очень хорошо. Вызови врача. Пусть подпишет телеграмму. Не отсылай ее. Мне нужны основания для экстренного выезда, если он потребуется. Мама, Вера в каком-то санатории, постарайся узнать в каком. К Самойловой не обращайся. Постарайся найти другие каналы. Надо придумать, что-то придумать – легенду для знакомых, почему Веры нет дома. У тебя есть идеи?

– Серж, у меня плохо с сердцем.

– Я же сказал: вызывай врача. Значит, нет идей. Хорошо, я подумаю. Завтра позвоню. До свидания.

Анна Рудольфовна положила трубку и тяжело вздохнула. Ей действительно было плохо, по-настоящему. Она поняла разницу между недомоганиями, в которые верила, как актриса в свою роль, и настоящим приступом. Сильная боль за грудиной напрочь вышибала все мысли об эффектной позе. Да и перед кем занимать позы, кого гонять с поручениями? Вера, дрянь, нежится в санатории, а она здесь загибается. Неужели она ошиблась? Сергей недоволен. Нет, не может быть. Только слабаки признают свои ошибки. Почему, собственно, нельзя звонить Анне Самойловой? Она бы мигом организовала квалифицированную помощь. Сергею бы такую деловую жену. Провинциалка, конечно, но плевать: сейчас их время – быстрых, хватких. Значит, что-то произошло, а она не знает. Что? Они для Самойловой столько сделали, по гроб должна быть обязана. Верка нашкодила, наговорила – вот что произошло. Да к черту ее! Пусть разводится, невелика потеря.

Потеря Веры, реальная возможность этой потери, вызывала уже не злость, а страх. Сергей бродил по осиротевшей квартире как по краю пропасти. Лучшей жены – только кретин может не понимать, – лучшей жены не сыскать.

Почему потеря? Кто ведет речь о потере? Предчувствие. Опасность. Она не человек действий, но совершила действие, перешагнула через грань. Вернуть во что бы то ни стало. Без уважительной причины сейчас в Москву не отпустят – через две недели визит российского министра иностранных дел, все заняты по горло, а он на больничном. Болезнь матери – не причина, вот если бы она умерла… Фу, глупости! Чего Вере не хватает, на что она купится? Дети. Она хочет ребенка – надо пойти на это. Маленькие, сопливые, вечно требующие к себе внимания – противно даже представить. Заранее ненавижу. Альтернативы? Может, собачку? Сколько он видел людей, съехавших умом от любви к своим песикам. Собачка – лучше, чем ребенок. Купить ей дорогого породистого щенка. Как же ему не повезло с аппендицитом! Не случись приступа, было бы сейчас все гладко, по-прежнему. Сам отчасти виноват – оставил следы, письма идиотские. В следующий раз нужно быть умнее. Не ожидал, что будет так тоскливо без Веры, просто выть хочется. Неужели потеряю ее? Нет, не допущу. Куплю ей щенка.

Костя иногда выходил за продуктами. Сам же и готовил, потому что повариха из Веры была из рук вон плохая. Холостяцкая жизнь заставила его освоить кулинарию. А у Веры никогда не было необходимости стоять у плиты. Дома готовила Анна Рудольфовна, а в Мехико они предпочитали рестораны и полуфабрикаты для микроволновой печи.

Сегодня Костя вызвался приготовить рыбное филе с шампиньонами и сладким перцем. Он стоял у плиты, спиной к Вере, она сидела на диванчике. Костин костюм состоял из трусов, рубашки и кухонного фартука, Верин гардероб уже десять дней заключался только в Костиных сорочках.

– С традиционной точки зрения, – говорил Костя, – сочетание двух характерных вкусов – грибов и сладкого перца – недопустимо.

– Правда? – Вера достала сметку для пыли из птичьих перышек, тихонько пощекотала его выше коленки.

– Один вкус, по идее, – Костя почесал ногу, – должен убить другой. Но этого не происходит.

– Почему? – Вера пощекотала другую Костину конечность.

– Они настолько разнятся…

Вера не унималась, и Костя по очереди чесал то одну, то другую ногу.

– …Что могут либо подчеркнуть вкус антагониста, либо создать совершенно… Хулиганка! Я думал, у меня блохи!

Он быстро обернулся, поймал сметку, и не успела Вера выпустить дразнилку, как Костя схватил ее за руку.

– Ты очень интересно рассказываешь, – говорила Вера, пока ее вытягивали с диванчика. – Так глубоко, содержательно. Перестань целоваться! Костя! Куда ты меня несешь? Ну Костя! Опять все сгорит.

– Пусть горит. Я поставлю на маленький огонь.

– Я хочу есть и дослушать про перец и шампиньоны.

– Именно про них я тебе сейчас и расскажу.

Когда они наконец уселись ужинать, Вера высоко оценила экзотическое блюдо:

– Очень вкусно. Праздник гурмана.

– Ложь, – Костя погрозил ей кусочком хлеба, – первый из пороков. Рыба не удалась. Но есть ужасно хочется. За все в жизни надо платить. Я готов.

– К чему?

– Перейти на сыроедение.

– Я тоже сыр люблю.

– Верочка, я имел в виду, что макароны и картошку мы будем есть сырыми.

– Но сварить макароны и пожарить картошку я сумею.

– Кто тебе позволит? Использовать тебя как кухарку крайне нерационально.

– А как меня использовать рационально?

– Если я сейчас начну объяснять, то мы опять не поужинаем.

– Пошляк, – рассмеялась Вера.

– В высшей степени, – быстро согласился Костя.

– Я помою посуду, – поднялась Вера, но Костя ее остановил:

– Не женское это дело. Твое дело коня на скаку останавливать, в горящую избу входить. И не щекотаться! Можешь подойти сзади. Так, правильно. Руки положить мне на пояс, голову, нежно, – на мою мужественную спину.

– Положила. Костя, а тебя не интересует, что во внешнем мире делается?

– Абсолютно.

– Костя, а вдруг там снова путч?

– Средства, помогающие избавиться от кишечных газов, называются ветрогонные.

– Какой ты умный!

– Сам удивляюсь.

– Не задавайся! На самом деле, мне кажется, что ты здорово поглупел за последние дни. Я тоже, но у женщин это не очень заметно. Доктор наук, называется!

– Кто? Я доктор наук? Точно, поглупел, согласен. Хорошо, что успел защититься. Сейчас я даже таблицы умножения не помню. Счастливые блаженны.

Костя вытер руки.