– Разве ты не обожглась, беря на работу подруг? – улыбнулась Вера.

– Ты – совершенно другое. Даже сравнивать нечего. Как ты могла подумать? Да я мечтаю тебя заполучить – внешность, языки иностранные, хорошие манеры – их ни за какие деньги не купишь, породу не спрячешь и не сыграешь. Ты мне нужна исключительно в корыстных целях.

– Спасибо, Нюрочка. Я догадываюсь о твоих «корыстных» целях. Ты меня очень тронула своей заботой. Но я тоже сегодня хорошенько подумала. Конечно, пока я с этим украшением, никуда от вас не денусь. А потом… Потом, Анна, я хочу уйти в монастырь.

– Куда-а? – опешила Анна.

– Не делай таких страшных глаз. Для тебя это странно, а для меня совершенно естественно. Ты в Бога не веришь, тебе трудно меня понять. Аня! Перестань на меня так смотреть! Это произойдет не завтра и даже не через месяц. Анна! Я менее всего хотела тебя напугать, очнись. Пойми! Мне там будет очень хорошо, там мое место, там для меня благодать.

– Благодать! – гаркнула Анна, потом спохватилась и заговорила свистящим шепотом: – Как тебе не стыдно так быстро признать поражение! Монастырь! Монашки! Скопище дармоедов и бездельников! Нормальные люди страдают, борются, создают что-то. А эти! На всем готовом, только молись! Ушли от ответственности и еще нос задирают – они Христовы невесты. На кой черт Христу столько тупых невест?

– Анна, не богохульствуй!

– О! Видишь, о монастыре целый день мечтала, и уже ханжеством от тебя несет, Вера! Ты цены себе не знаешь! Все остальные перед тобой малявки! Шпингалетки! Затюкали тебя Крафты, ой затюкали, попы голову смирением заморочили, и ты ручки сложила.

– Помнишь, ты сама говорила о стенке? Если не можешь взобраться, то развернись и иди в другую сторону. Я так и поступаю. И это моя дорога.

– Знаешь, если на работе кто-то мои слова или распоряжения под себя подстилает, то я бью наотмашь. Я говорю то, что я говорю, – и нечего моими словами жонглировать. Вот ты сидишь, такая благостная, успокоенная. Дурища! Так и хочется тебя по щекам отхлестать!

– Как? И тебе тоже? – рассмеялась Вера.

– Смейся, смейся. Вера, ты ведешь себя как папуаска. И что при этом прикажешь делать?

– Почему папуаска?

– Ты всегда была как бы не от мира сего, в облаках витала. Вот почему. Представь себе папуаса, которого привезли в наш мир, а у него по папуасским обычаям срок подошел уши себе наполовину обрезать. Можешь ты это человеку, хоть и папуасу, позволить?

– Мне льстит сравнение с папуасами, – снова улыбнулась Вера. Но, видя, что Анна не настроена на шутливый лад, стала серьезной. – Я хочу покоя, я всегда о нем мечтала.

– Опять, опять ты не то говоришь. Покой сладостен после бури и страстей. А какие у тебя были бури и страсти? Вера, ты переживаешь оргазм?

– Анна, я не люблю разговоров на эту тему.

– Я тоже не люблю. Я пять лет с мужиком рядом не лежала. Я тебя спрашиваю как медик, и нечего вилять, – ты знаешь, что такое оргазм? Ты его чувствовала?

– В той степени, в которой он описан в литературе, пожалуй, нет.

– Слава богу! – Анна перекрестилась.

– Объяснись, пожалуйста. И не упоминай всуе имя Бога.

– Я глубоко убеждена, что женщина, удовлетворенная или даже просто знающая, что она почувствует, будучи удовлетворенной, – такая женщина никогда не отправится в тридцать лет в монастырь. Как тебе это объяснить? Вера, для этого нет слов. Вера, не сдавая экзамены в университет, а только увидев, какой туда конкурс, ты идешь работать дворником. Вера, все в жизни фигня по сравнению с этим!

– А дети?

– Дети от этого и получаются, – сказала Анна и тут же прикусила язык.

– Вот видишь, – Вера поняла, что Анна пожалела о сказанном, – для меня и здесь стенка.

– Но в физиологическом смысле если бы после каждого оргазма мы рожали, то дети были бы размером с муравьев и их была бы тьма-тьмущая.

– Оставим этот разговор.

– Нет, не оставим.

Анна встала, включила зачем-то электрочайник, подняла крышки над кастрюлями – суп, котлеты, картофельное пюре. Завтрак для Юры. Не забыть убрать в холодильник. Что она должна сделать? Как переубедить Веру? Доводы самоубийцы основательны только для него самого, а тебе они кажутся чушью на постном масле. Но самая большая ошибка – говорить человеку, что он страдает по пустякам.

– Вера! – Анна снова села за стол. – Ты хочешь, чтобы я для тебя что-то сделала? Что-то очень важное, но на это я пойду только ради тебя.

Торговаться. Если вы не знаете цену вопроса, все равно начинайте торговаться. Этому учит бизнес. Неизвестно, что лежит у вашего партнера на складах. Возможно, у него там пусто, но и у вас не густо. Узнайте, что ему надо, и сделайте вид, что это у вас есть. Сработало. Вера кивнула и улыбнулась:

– Да, хочу. Аня, я хочу, чтобы ты окрестила детей. И я, если ты не возражаешь, буду их крестной мамой.

Крестить? Водичкой покропить? Да запросто. Но Анна нахмурилась, словно борясь сама с собой.

– Вера, но тогда и ты выполни одну мою просьбу.

– Мы же с тобой не торгуемся?

– Конечно нет. Просто я хочу, чтобы ты, прежде чем утвердиться в своем решении насчет монастыря, поговорила с одним человеком.

– Он священник, бывший священник?

– Вроде того.

– Хорошо. Теперь пойдем спать. Мне, лентяйке, все нипочем, а тебе завтра работать.

«Я все сделала правильно, – думала Анна, засыпая. – Только бы Колесов не подвел…»

Костя пришел на работу и узнал, что прием первого пациента в девять тридцать у него отменен распоряжением директора центра. Что она себе позволяет? Отменить прием может только он сам. Человек ехал с другого конца города, ждал встречи с врачом, надеялся, готовился, а ему от ворот поворот. А вот и сама Анна Сергеевна, не замедлила явиться.

– Константин Владимирович, – ого, даже руки заломила, – доброе утро! Я хочу обратиться к вам с личной просьбой. Примите, пожалуйста, пациента в остром состоянии.

– Попытка суицида? – мгновенно насторожился Костя.

– Почти. Это моя очень близкая подруга. Она собралась в монастырь. Я не могу рассказать подробностей, только она сама, если сочтет нужным, но…

– Но, Анна Сергеевна? Смею заметить, что многие люди, в том числе и медики, рассматривают психоаналитика как первую помощь в банальных житейских проблемах. Ведут к нам инфантильных недорослей, у которых по математике «три», а хотелось бы «пять», девушек с комплексом девственности, который разрешится самым естественным образом. Между тем человек, который ехал сюда для встречи со мной, не только заплатил деньги, но и реально нуждается в помощи.

– Я его сама приму. То есть не так, как вы, а просто чаем напою и скажу, что вы заняты делом государственной важности.

– Ваши личные проблемы и проблемы ваших личных друзей вовсе не являются проблемами государственной важности.

Анна разозлилась. Она просит Колесова о любезности, а он ей, директору, откровенно хамит. Подобного не было еще ни с одним врачом. Зазнался, докторскую недавно защитил. Не понимает, что ее просьба – завуалированное распоряжение? Врезать ему как следует? Приказ издать? Нет, последняя попытка.

– Константин Владимирович, если я вас правильно поняла, вы мне в моей личной, – это слово Анна подчеркнула, – просьбе отказываете? Я, конечно, завалила вас просьбами. Уже второй случай.

Простое правило: не зли начальство по пустякам. Почему он завелся? Разберись в себе, голубчик, откуда рефлексия в отношении руководителей? Пусть ведет свою монашенку. В Самойловой, зашоренной бизнес-леди из тех, у кого верхняя пуговица на блузке всегда застегнута, пробилось что-то человеческое. Зачем это давить? Самому же будет хуже.

– Анна Сергеевна, в ветеринарии существует правило: лекарство не должно быть выше стоимости пациента. – Костя не удержался от ехидного сравнения. – Я не могу вам дать гарантий, что ваша личная, – он тоже подчеркнул это слово, – подруга после беседы со мной запишется в кружок научного атеизма.