Он напрягся, когда Гэлбрейт присоединился к нему у перил.

Капитан Болито почти добрался до поперечных балок. Но даже он мог ошибиться. Если он поскользнётся и упадёт, если не заденет рангоут или сам корабль, падение лишит его чувств. Слишком много времени уйдёт на то, чтобы спустить шлюпку. Он взглянул на внушительный профиль Гэлбрейта. Тогда он станет командиром. Возможно, лишь на время, но это принесёт ему признание, в котором он нуждался и которого так жаждал. Это случилось в бою, так же, как сразило дядю капитана. Ботинки мертвецов. Никто об этом не говорил, но большинство думало об этом, когда речь шла о повышении.

Винтер прикрыл глаза от солнца и снова взглянул наверх, сквозь лабиринт снастей и развевающихся парусов.

Зачем капитану это было нужно? Неужели он никому не доверял? Он слышал, как Бозанкет однажды заметил, что знает капитана не лучше, чем когда тот только ступил на борт. Гэлбрейт присутствовал при этом и ответил: «Могу сказать то же самое о вас, сэр!» На этом всё и закончилось. На этот раз.

С орудийной палубы двинулась какая-то фигура и замерла, глядя на море. Это был Джаго, рулевой капитана, единственный человек на борту, кто раньше служил с Адамом Болито. У него было худое, смуглое лицо и волосы, аккуратно собранные в старомодную косу, как у помощника стрелка, которым он был. Человек с прошлым, он был высечен на другом корабле, как ошибочно утверждали, капитаном-садистом, и в нем все еще чувствовалась определенная злость, сдержанный вызов. Винтер видел, как он разделся и обмывал свое тело у насоса для мойки палубы; шрамы были достаточно знакомы, но Джаго носил их иначе, почти с гордостью. Чертово высокомерие, как назвал это Мэсси.

Как бы то ни было, он знал их капитана лучше, чем кто-либо из них. Он был с ним, когда они штурмовали батарею во время атаки объединённых сил на верфи и главные здания в Вашингтоне. Некоторые утверждали, что этот рейд был местью за американское вторжение в Канаду и нападение на Йорк; другие говорили, что это была последняя демонстрация силы в войне, которую никто не мог выиграть.

Люк Джаго знал, что офицеры на шканцах наблюдают за ним, и мог с уверенностью сказать, о чём они думают. Он тоже был удивлён, оказавшись здесь, на новой должности, хотя всё, чего он хотел, – это уйти из флота, и в душе его царила лишь горечь.

Он точно помнил, когда капитан Болито попросил его стать рулевым; помнил его отказ. Болито был одним из немногих офицеров, которых Джаго когда-либо любил или которым доверял, но он был настроен решительно. Решительно. До той последней битвы, когда палуба была изрешечена вражеским огнём, люди кричали и падали с палубы. Когда коммодор упал на бок, уже безнадежно. Он, как и все остальные, знал слухи о том, что коммодора кто-то застрелил на борту их собственного корабля, но больше ничего об этом не слышал. Он коротко усмехнулся. Он даже не мог вспомнить имя этого проклятого человека.

В отличие от мальчишки Джона Уитмарша, слуги капитана, который выжил, когда «Анемон» затонул. Он хорошо его помнил. Улыбка угасла. «Янки» повесили старого рулевого Болито за то, что он позаботился о том, чтобы «Анемон» не дожил до своей добычи.

Капитану Болито мальчик понравился; возможно, он увидел в нём что-то от себя. Он хотел обеспечить его собственными деньгами, чтобы тот смог закончить образование и когда-нибудь носить королевский плащ. Яго помнил, как мальчик показывал ему кортик, подаренный капитаном, вероятно, единственный подарок, который он когда-либо получал. Без малейшей дрожи в голосе он сказал Яго, что хочет остаться со своим капитаном. Это было всё, чего он хотел, сказал он.

Он видел лицо Адама Болито, когда тот сообщил ему об убийстве Уитмарша. Пуля разлетелась на куски об одно из орудий, и железный осколок мгновенно оборвал его юную жизнь; он умер, не испытав ни боли, ни ужаса.

И точный момент, когда он принял решение, или решение было принято за него. Он всё ещё сомневался, не желая верить, что это решение было принято не им одним. Они пожали руки, когда дым ещё висел в воздухе, когда вражеский фрегат вышел из боя. «Победа, сэр», – услышал он свой голос. «Или почти». Тогда он считал себя сумасшедшим. Пока они не похоронили своих погибших, включая юношу Джона Уитмарша, с прекрасным кортиком, всё ещё висящим у него на боку.

В ста шестидесяти футах над их головами, не обращая внимания на их мысли, Адам Болито осторожно занял позицию и посмотрел вниз на корабль, который, казалось, вращался из стороны в сторону, словно его насест на балке был неподвижен. Он никогда не уставал от этого зрелища с тех пор, как впервые поднялся в воздух мичманом на старом «Гиперионе» своего дяди. Даже когда его снимали с мачты за какую-нибудь шалость или неосторожность, он всегда умудрялся восхищаться увиденным. Корабль, далеко внизу под его ботинками, маленькие бело-голубые силуэты офицеров и помощников капитана, кучки матросов и морских пехотинцев в алых мундирах. Его корабль, все сто пятьдесят футов его длины, более тысячи тонн оружия, мачт и рангоута, и люди, которые должны были служить и сражаться на нем.

Его дядя признался, что всегда ненавидел высоту и боялся подниматься, когда его корабль поднимал или убирал паруса. Ещё один урок, усвоенный Адамом, заключался в том, что страх можно сдержать, если его показывать кажется опаснее.

Он взглянул на своего спутника. Кожаное лицо и пара самых пронзительных глаз, какие он когда-либо видел, словно отполированное стекло.

Он помедлил. «Салливан, да?»

Матрос обнажил неровные зубы. «Это я, сэр». Он слегка улыбнулся, когда Адам снял с плеча телескоп.

«Куда?» Странно: несмотря на все его попытки держаться на расстоянии, корабль приближался. Лицо он едва мог вспомнить. Типичный Джек, сказали бы некоторые. Суровый, грубый и, по-своему, простой человек.

«Тот же курс, сэр».

Он установил телескоп на место и очень осторожно поднял его, когда в поле зрения появились разбивающиеся гребни волн, увеличенные в мощной линзе до размеров небольших приливных волн.

Он чувствовал, как рангоут дрожит и трясётся под его телом, мачта за мачтой, вплоть до киля корабля. Он помнил неподдельную радость и гордость строителей, когда он настоял, чтобы они поднялись на борт для сдачи судна в эксплуатацию.

И вот она, поднимается и опускается, ее холст кажется темным на фоне бегущих облаков.

Впередсмотрящий сказал: «Прямой парус на носу, сэр».

Адам кивнул и подождал, пока бинокль снова стабилизируется. Бригантина, хорошо управляемая при ветре с берега, почти носом вперёд. Когда он опускал бинокль, она, казалось, исчезала, превращаясь в жалкую полоску цвета и движения. Его всегда удивляло, что люди вроде Салливана, которые презирали телескоп или обменивали его на новый нож, чистую одежду или выпивку, если её предлагали, всё ещё могли видеть и узнавать другое судно, когда сухопутный житель мог его даже не заметить.

«Местный, как думаешь?»

Салливан посмотрел на него с внезапным интересом. «Испанец, я бы сказал, сэр. Я видел их раньше, аж до Гуд-Хоуп на юге. Удобное суденышко». Он с сомнением добавил: «Правильно управляется, конечно, сэр!»

Адам взглянул ещё раз. Хозяин был прав. Им никогда не догнать её, если ветер встречный. Да и какое им дело? Терять ещё больше времени и расстояния, когда завтра им предстоит лежать в тени Скалы?

Всё было как вчера. Он возвращался в Плимут, и сообщили, что им навстречу отправляется лодка. Не просто лодка: баржа адмирала, сам флагман прибыл, чтобы сообщить ему, чтобы первым подготовить его к известию о смерти дяди. Вице-адмирала Валентайна Кина. Друга дяди. Он почувствовал тот же укол вины; он никогда не избавится от него. Мужа Зенории. После её смерти он снова женился. Но, как и в тот момент, оставшись один в тишине дома, он думал только о Зенории. О том, что он сделал.

Кин рассказал ему всё, что знал: обстоятельства смерти Болито и его погребения в море. Ничего не было определённо, кроме того, что его флагман вступил в бой с двумя фрегатами, экипажи которых состояли из ренегатов и предателей, которые, наряду с другими, способствовали бегству Наполеона с Эльбы; он двинулся на Париж почти до того, как союзники оправились от потрясения.