Я знал, что он замечал всех прохожих, относя всех к своей «заслуживающей внимания» ячейке, но не забывал и о тех, кого отвергли. Он замечал затаившихся и праздношатающихся. Он морщился оттого, что на улице так много детей, хмурился на грубиянов, ворчал на бесчувственных девиц. Если к Петро приближалась незащищённая женщина или извращенец, он их помечал. Если за кем-то слишком пристально наблюдали, следили, беспокоили, не говоря уже о том, чтобы открыто нападать, тяжелая рука Петрония Лонга спускалась словно из ниоткуда и схватывала преступника за шиворот.

Я прошёл мимо вигилов, явных и хорошо замаскированных. Их префект дал Фронтинусу хороший ответ, и район был довольно полон людей. Но, как и мы, они понятия не имели, кого на самом деле ищут.

Я свернул на улицу Общественного Рыбного Пруда. Сердце колотилось.

Вот это была та самая ночь. Я вдруг понял, что он здесь.

К этому времени начался медленный, но неуклонный отток людей со стадиона. Люди лениво шли, уставшие от пятнадцати дней Игр, уставшие от волнения и кричащие до хрипоты, уставшие от покупной еды и дешёвого липкого вина, готовые вернуться к обычной повседневной жизни. Середина сентября. Скоро станет прохладнее. Долгое жаркое лето, должно быть, подходит к концу. Через две недели традиционно закончится спортивный сезон. Октябрь принес конец школьным каникулам; после трёх с половиной месяцев для некоторых это станет облегчением (включая школьных учителей, которые к тому времени отчаянно нуждались в новых гонорарах).

Октябрь тоже принесёт новые фестивали, но мы ещё не успели. Оставался ещё сегодняшний вечер, последний шанс сделать эти Игры незабываемыми, последние несколько часов для простых удовольствий или откровенного разгула.

Внутри цирка я слышал, как оркестр корню уже вовсю играет: огромные, почти круглые медные трубы, поддерживаемые перекладинами на плечах музыкантов, извлекают разные ноты с лёгким порывом. Или пропускают их, что часто бывает. Особенно после долгого дня, полного событий.

Я решил, что есть одна категория подозреваемых, на которую можно не обращать внимания: ни один исполнитель на корне не сможет одолеть женщину после того, как разорвал себе сердце вместе с оркестром.

Вялые аплодисменты, раздавшиеся по всей долине, наконец-то положили конец Ludi Romani еще на один год.

К тому времени те из зрителей, кто радовался окончанию Игр, уже давно разошлись. Остальные же, шаркая, выходили из цирка, подгоняемые сторожами, которые хотели закрыть ворота, но не решались уходить.

Снаружи стояли группы людей. Молодёжь надеялась на большее. Посетители прощались с друзьями, которых видели только по фестивалям. Молодёжь свистела вслед хихикающим девушкам. Музыканты стояли вокруг, ожидая, что кто-нибудь предложит им выпить. Продавцы закусок постепенно расходились.

Разносчики с цыганскими глазами из Транстиберины переходили от одной группы к другой, всё ещё пытаясь в последнюю минуту продать дешёвые безделушки. Карлик, обвешанный дешёвыми подушками, ковылял к храму Меркурия.

В глубине тени стадиона маячили работницы. Юбки подобраны, ноги мелькают, шатаясь на высоких пробковых каблуках, тараща глаза из-под закопченных ресниц, они появлялись по одной или по двое. Накладные волосы, или настоящие, которые без конца истязали до такой степени, что казались фальшивыми, возвышались над их меловыми лицами, каждое из которых, похожее на маску, было расчерчено губами, выкрашенными в цвет свиной печени.

К ним регулярно подходили мужчины. Они обменивались парой слов, а затем тихо исчезали в темноте, вскоре снова встречаясь для очередной деловой встречи.

Позади меня, в темноте входа в Храм, я слышал шум, который наводил на мысль, что там тоже шла торговля. Или, возможно, за развлечения не платили, и какому-то юнцу повезло: одна из этих хулиганок, шумных и дерзких, грабила их дерзких подружек спустя несколько часов после того, как матери велели им вернуться домой. Когда-то я, возможно, и радовался этому. Теперь я стал отцом.

Вся картина была отвратительной. От пьяниц, валяющихся у закрытых магазинов и предлагающих ужасные услуги испуганным прохожим, до раздавленных кусков дыни в канаве, чьи внутренности были красными, как свежая кровь. От воров, крадущихся по домам с довольным видом, до запаха мочи в переулках, где асоциальные бездельники не могли ждать. Всё становилось хуже.

Несколько ламп, висевших теперь снаружи открытых чуланов или в верхних окнах квартир, делали пространство между ними ещё темнее и опаснее. Мимо проплыла пара стульев, их роговые фонари качались на крюках. Кто-то пел непристойную песню, которую я помнил ещё со времён легионов.

Двое мужчин сидели на спине одного осла, оба настолько пьяные, что едва понимали, где находятся; их серый конь рысью бежал вместе с ними по Виа Писине Публаке, сам выбирая дорогу. Возможно, он знал о весёлом винном баре под Сервиевой стеной, у Раудускуланских ворот. Я не решался последовать за ним.

Было так много людей, которые смотрели на мир свысока, что было трудно выбрать, на кого смотреть. Повсюду женщины вели себя нагло и глупо, а зловещие мужчины с надеждой смотрели на них. Мне было невыносимо стоять здесь, словно часть всего этого. Мои нервы были так напряжены, что я почти чувствовал, будто любой, кто оказался в этой жуткой сцене, заслуживает всего, что ему досталось.

Исход продолжался пару часов. В конце концов мой разум настолько оцепенел, что начал блуждать. Я внезапно очнулся; я понял, что последние десять минут пристально смотрел перед собой, оттачивая план снять зал и публично прочесть свои стихи. (Эту мечту я лелеял уже некоторое время; до сих пор меня мягко отговаривали добрые советы близких друзей, особенно тех, кто читал мои оды и эклоги.) Я вернулся к реальной жизни с чувством вины.

У ворот ближайшего цирка стояла молодая девушка. Она была одета в белое, с блестящей золотой вышивкой на подоле палантина. Её кожа была нежной, волосы аккуратно уложены. Драгоценности, которые могла позволить себе только наследница, были невинно выставлены напоказ. Она оглядывалась по сторонам, словно была частью неприкасаемой процессии весталок средь бела дня. Её воспитали в вере, что к ней всегда будут относиться с уважением, – и всё же какой-то идиот бросил её здесь. Даже если вы её не знали, она выглядела совершенно не к месту. А я-то её знала. Это была Клаудия Руфина, застенчивое юное создание, которое мы с Эленой привезли из Испании. Пока она стояла там одна, всевозможные негодяи были готовы наброситься на неё.

XXXVII

«КЛАУДИЯ РУФИНА!» Мне удалось появиться рядом с ней раньше, чем кто-либо из потенциальных грабителей, насильников или похитителей. Разные сомнительные типы немного отошли назад, хотя всё ещё толклись в пределах слышимости, надеясь, что я сам окажусь тем авантюристом, которого Клаудия отвергнет, оставив им добычу.

«Как приятно тебя видеть, Марк Дидий!»

Клаудия была послушной и доброжелательной. Я постаралась говорить сдержаннее. «Могу ли я спросить, что ты делаешь одна на оживлённой улице в такое время ночи?»

«О, я не против», — мило заверила меня глупышка. «Я жду, когда Элиан и Юстин вернутся с нашим носилками. Их мать настаивает, чтобы мы прислали их за мной, но в такой давке их так трудно найти».

«Здесь не место для тусовок, леди».

«Нет, это нехорошо, но этот выход ближе всего к Капенским воротам. Мы могли бы пойти домой отсюда пешком, но Джулия Хуста и слышать об этом не хочет».

Возвращаться домой бодрой троицей было бы куда безопаснее, чем позволить ребятам спать в поисках семейного кресла, пока Клаудия сидит здесь, как живая наживка.

Пока я кипела от злости, появился Юстинус. «О, Клаудия, я же предупреждал тебя, чтобы ты не разговаривала с незнакомыми мужчинами».

Я вышла из себя. «Никогда больше так не делай! Неужели ты не понимаешь, что именно здесь пропала последняя известная жертва убийцы из акведука? Я стою здесь и наблюдаю, как какая-нибудь глупая женщина навлекает на себя погоню маньяка – и я бы очень хотела, чтобы это была не та, кого я сама познакомила с Римом, моя будущая невестка!»