«Что теперь будет?» — спросил я.

«Тщательное и спокойное урегулирование наших дел в Риме. Нейтральные агенты, опытные в подобной работе, погасят все наши долги, насколько смогут».

«Сделай что-нибудь для меня». Не могло быть и речи о том, чтобы позволить ему откупиться, хотя, если бы он думал, что может, это могло бы помочь маме. «Посмотри на меня с добротой».

Вклады маленькой старушки по имени Хунилла Тасита. Она пришла к вам по рекомендации Анакрита, шпиона. Полагаю, он и занимался сделкой.

«Он этого не сделал», — ответил вольноотпущенник несколько раздраженно. «Я помню Хуниллу Таситу. Мы вели переговоры лицом к лицу».

Я не буду спрашивать, что вы для неё организовали. Я не ожидаю, что вы нарушите доверие клиента.

«Хорошо!» Он был бесполезен. Это было профессионально корректно, хотя я почувствовал раздражение. «Что для тебя Хунилья Тасита, Фалько?»

«Моя мать», – спокойно ответил я. Мне показалось, что мама расправилась с Люкрио в своей неподражаемой манере. Это ощущение подтвердилось, когда я вдруг обнаружил, что обмениваюсь с ним кривыми ухмылками. «Посмотри, в чём она виновата», – велел я. «Расскажешь мне завтра – я хочу завершить расследование. Приходи, пожалуйста, в полдень в скрипторий. Скажи Лизе, что она тоже должна быть там».

Он кивнул, затем с любопытством взглянул на Диомеда, который всё ещё стоял рядом со мной с энергией, подобной выброшенной на берег морской водоросли. «Мы с Диомедом просто идём гулять, Люкрио. Если его дорогая матушка заинтересуется, чем мы тут занимаемся, заверь её, что это обычная рутина».

Диомед запротестовал, узнав, что я серьёзно намерен пройтись по Авентину. Судя по всему, он всюду ходил в переносном кресле. Тем не менее, он был достаточно нервным, чтобы позволить тащить себя пешком. Мне показалось, что Лукрио, будущий отчим, бывший домашним рабом, радовался этому.

Диомед был бесполезен на марше. С другой стороны, когда я его присмотрел, мышцы груди и рук были развиты неплохо. Он не был слабаком, но, как мне показалось, ему не хватало настоящей подготовки. Его мать, вероятно, заплатила целое состояние учителю гимназии – тому, кто позволял Диомеду слишком много размахивать лёгкими булавами и слишком долго перебрасывать туда-сюда маленькие мешочки с фасолью.

На него потратили деньги. Он, вероятно, умел читать стихи и играть на кифаре. Одежда у него, конечно, была дорогой, хотя его нарядные сапоги были слишком мягкими для ходьбы по неровной мостовой. Его туника, вскоре промокшая на плечах от пота, делала его похожим на господина, в то время как я…

– в моей старой винно-красной тряпке – должно быть, я его раб. Это дало бы моим соседям по Авентину повод для хихиканья. Я пошёл быстрее, мужественно шагая впереди него, а он еле плелся позади.

Ещё до того, как мы обошли Цирк, Диомед уже хромал. Я немилосердно потащил его вверх по Публициеву спуску, к дому его покойного отца. Он был достаточно здоров, чтобы не слишком запыхаться. Возле попины, где пили писцы скриптория, я случайно увидел Евшемона. Я остановился.

«Диомед, спеши к своему храму. Постарайся найти кого-нибудь, кто поручится за тебя в то время, когда убивали твоего отца. Я приду через минуту».

В его тёмных глазах появился хитрый взгляд. «Не думай сбежать», — коротко сказал я ему. «Бегство заклеймит тебя как убийцу. Полагаю, даже романизированные греки знают наказание за отцеубийство?» Это наказание было настолько сенсационным, что о нём слышали большинство образованных людей. Подробности привлекали внимание всякий раз, когда туристы из провинции слушали восхваления римского права. Он должен был знать. С дружеской улыбкой я всё же сказал ему: «Сыновей, убивших своих отцов, завязывают в большой мешок вместе с собакой, петухом, гадюкой и обезьяной, а затем бросают в реку».

Я не был уверен, поверил ли он мне, но сын Хрисиппа поспешил прочь в своей изящной обуви, горя желанием обеспечить себе алиби.

Эушемон молча наблюдал, как я расправился с сыном его бывшего работодателя; у него было довольно суровое выражение лица. Он всегда отзывался о Диомеде скорее сдержанно, чем открыто с неприязнью, но сейчас они не обменялись приветствиями.

Менеджер скриптория опирался локтем на попину Тор, говоря другими словами: слишком много веселья и слишком популярна. Они — следующее большое событие. Бестселлеры.

Я задумался. «Ты покупаешь?»

«Мы есть!» — с чувством пообещал Эушемон.

Выходя из бара, я заметил, что официант, мечтавший стать писателем, погрузился в сокровенные размышления. Он напомнил мне Хелену, когда она читала.

Он не боялся одиночества. Он мог свободно влиться в свою собственную бурлящую компанию ярких личностей.

И в отличие от настоящих людей, эти будут делать то, что он им скажет.

Л

Я ВИДЕЛ Диомеда, ожидающего меня в портике храма; высокий квадратный лоб, унаследованный им от Хрисиппа, был безошибочно узнаваем. Я ускорил шаг, опасаясь, что, несмотря на моё предупреждение, он может потерять самообладание и сбежать. Лиза была главной силой во всей этой семье.

«Нашёл кого-то!» — с энтузиазмом заверил он меня. Как будто это всё решило.

«Хорошие новости, Диомед. Но давай сделаем это как следует…» Прежде чем позволить ему отвести меня к священнику, я задержал его и заставил ответить на вопросы, от которых он до сих пор избегал. Я послушаю, что скажет этот парень, но сначала я хотел бы, чтобы ты своими словами рассказал мне, что ты сделал тем утром, когда умер твой отец.

Диомед подъехал. «Я пришёл сюда. Я провёл здесь всё утро. Священник тебе это подтвердит». Да и он, наверное, тоже.

«Хорошо», — мягко ответил я. «А что произошло после вашего религиозного опыта?»

Никто его к этому не готовил. Тем не менее, он справился: «Я приехал сюда прямо из дома моей матери. А потом я сразу же пошёл домой».

«То есть вы не только были здесь все утро, но и оставались в храме весь день?»

«Да», — ответил он с вызовом.

Я закалялся. Простите! Никто так сильно не любит богов. Большинство из нас проходят мимо местных храмов так же, как мимо попинских борделей –

даже не замечая их присутствия. Ты хочешь стать священником?

«Я предан Минерве».

Я подавила смех. «Ну, это же очевидно! Кстати, чем ты вообще хочешь заниматься в жизни? Стать порядочным гражданским человеком, как хочет твоя мать?»

«Полагаю, мне придётся», — ответил Диомед, поморщившись. «Теперь она добьётся своего». «А теперь что?» — с любопытством подумал я. Прежде чем я успел спросить его, он продолжил: «У меня были мечты, но шансов нет».

«Что это за мечты? Полагаю, вы хотели приобрести банк?

«Я бы предпочел скрипторий», — удивил он меня, ревниво произнеся.

А что тут привлекательного?

«Я интересуюсь литературой!»

«Вы меня поражаете!» Тем не менее, здесь все хотели быть писателями. «Ну, давайте проясним ситуацию». Я решил разобраться с вопросом об алиби. «Вы в тот роковой день посещали дом своего отца на Публициевом спуске?»

«Нет, Фалько». Ещё одно высокомерное заявление, которое прозвучало не совсем правдоподобно. Я был уверен,

что он сделал.

«Итак, когда вам сообщили, что он умер?»

«Когда я пришёл домой. Мама мне рассказала». Такую историю нам рассказывали раньше. С его памятью всё было в порядке – но помнил ли он правду или то, что внушала ему строгая мама? Если Диомед был известен как ревностный покровитель храма Минервы, почему никто не прибежал сюда, чтобы найти его и рассказать о его горе раньше? Я знал, что, по-моему, является ответом на этот вопрос.

«Как у вас дела с прекрасной Вибией?» «Что вы имеете в виду?»

«Честно говоря, я слышал, у вас с ней был тайный роман». «Неправда».

Конечно, сейчас она вас выгнала, но это может быть прикрытием, чтобы отвести подозрения... Пока ваш отец был жив, вы, как я понимаю, были постоянным гостем?

«Я пошёл к нему, а не к ней».

«Ты был близок? Предан своему дорогому папочке так же, как и богам? Если это правда, должен сказать, ты набожный болван!» Диомед воздержался от ответа. Возможно, он был нормальным сыном и разделял мои чувства. Возможно, Лиза воспитала его в чистоте помыслов, и он был оскорблён моей непристойностью.