Мы отбуксировали груз обратно в патрульную. Его нужно было сохранить по разным причинам. Поскольку трибун Рубелла всё ещё был в отпуске в Кампании, мы вывалили всё в его кабинет. Затем я вышел и поблагодарил сопровождающих. Они поплелись прочь, ухмыляясь. Бывшие рабы, каждый из которых отработал шесть лет пожарным ради респектабельности, были рады развлечению, особенно если оно обходилось без ударов головой, синяков и ожогов.

— Сейчас быстренько гляну, а завтра приду и начну детальный осмотр, — сказал я Петро, который сам готовился к ночной прогулке по улицам Тринадцатого района (патрульная находилась в Двенадцатом).

Петроний, мельком взглянув на непостижимые скрижали, посмотрел на меня как на сумасшедшего. «Ты уверен?» — „Пустяки“, — беззаботно заверил я его.

«Как скажешь, Фалько».

«Нет выбора». Я решил быть честным: «Мы застряли». «Ты хочешь сказать, что застряли».

Я проигнорировал это. Как только подняли тревогу после убийства, патрульные прибыли на место в считанные минуты. Мы проверили всех в доме на наличие пятен крови. У всех его родственников есть алиби. Заведующий скрипторием оправдан за отсутствием. Связей с литературными посетителями нет. Пока не могу точно сказать, что мотив есть у банка, но это выглядит всё более вероятным.

«Мне нужно было действовать. Мы не хотели, чтобы сундуки были опустошены, а предметы уничтожены».

«Ты знаешь, что делаешь», — сухо сказал Петроний.

Возможно, не совсем. Но у меня заканчивались зацепки в доме Хрисиппа. Персонал был чист. Все авторы обвиняли друг друга, но никто из них, похоже, не был способен на такое продолжительное насилие, какое было учинено над погибшим.

Жена и бывшая жена были слишком хитры, чтобы помочь мне. Всё, что мне оставалось расследовать, — это проблемы в банке.

Мы немного посплетничали. Я рассказал Петро, что случилось с Майей.

Работать на Па. Он поморщился при мысли о том, что Юния будет управлять каупоной Флоры; тем не менее, многие винодельни управляются людьми, которые, похоже, презирают само понятие гостеприимства. Юния не умела готовить; это соответствовало образу большинства управляющих каупоной. Единственной заботой Петро было то, как Майя, работая в «Септе Юлии», сможет присматривать за детьми, если ей придётся мотаться через весь Рим.

«Пока она с отцом, они, вероятно, будут у мамы».

«А, точно!» — сказал Петроний, быстро предугадав неприятности. «Значит, каждый раз, когда Майя пойдёт туда, чтобы доставить или забрать их, она рискует встретить Анакрита».

«Это не ускользнуло от меня. Старшие уже достаточно взрослые, чтобы самостоятельно передвигаться туда-сюда без сопровождающего, но самому младшему всего три-четыре года.

И ты права. Майе не понравится, если они будут бродить по улицам, поэтому теперь она будет проводить у мамы больше времени, чем раньше.

Мы молча стояли у патрульного дома. У меня возникло странное предчувствие, что Петроний собирается поделиться чем-то доверительным. Я ждал, но он ничего не сказал.

Он ушёл на разведку, а я вернулся. Наступала ночь, поэтому место опустело. Клерк вышел на дежурство; он работал в дневную смену. «Я запру главный вход, Фалько. Нам нужно не допустить, чтобы маньяки с обидой проникли внутрь, пока ребят нет дома. Ты можешь воспользоваться боковым выходом в магазине оборудования».

Теперь бдительные патрули несли службу. Их основной задачей было патрулирование улиц в тёмное время суток, высматривая пожары и арестовывая преступников, которых они встречали во время пешего патрулирования. Позже группы возвращались со своим уловом ночных развлечений; до тех пор я сидел один с керосиновой лампой в кабинете трибуна, и компанию мне составлял только этот избитый мужчина в камере. Он что-то бессвязно кричал, но потом замолчал, возможно, размышляя о своей судьбе. Я не удосужился ему ответить, так что он, вероятно, решил, что остался совсем один.

Рубелла, трибун, чью комнату наверху я занял, был бывшим центурионом, который страстно желал вступить в преторианскую гвардию, поэтому он соблюдал военную чистоту, словно свято чтил её. Вскоре я с этим разобрался, сдвинув в сторону аккуратно расставленные письменные принадлежности и переставив всю мебель. Он бы это возненавидел. Я усмехнулся про себя. Я поискал, не припрятал ли он где-нибудь винную флягу, но он был слишком аскетичен, чтобы себе это позволить, – или же забрал одеяло домой, когда уезжал в отпуск. Некоторые трибуны – люди. Отпуск может быть очень напряжённым.

Мне было трудно разобраться в банковской бухгалтерии. Кредиты едва ли можно было отличить от депозитов, и я не мог понять, включены ли в суммы проценты. В конце концов я понял, что у меня есть подробный список ежедневных долгов и кредитов банка, но нет текущих итогов по счетам отдельных клиентов. Что ж, это неудивительно. Нотоклептес никогда не присылал мне отчёт о моих делах; я полагался на свои заметки.

Я сам себе и должен был подсчитывать сделки на собственной вощёной табличке, если хотел быть уверенным в своём положении. Похоже, подобные практики применялись к тем, кто вёл дела под знаком Золотого Коня.

В лучшем случае это выглядело как приглашение ввести в заблуждение. Любой из этих людей мог быть обманут. Если бы я рассказал им, что это произошло, они бы пришли в ярость.

Обычно они, вероятно, никогда об этом не узнают. На самом деле, материалы не выявили ни одного подозреваемого. Исходя из имеющихся у меня данных, я не смог точно определить, кто должен чувствовать себя обиженным.

Кто-то был расстроен. Я собирался узнать, насколько сильно.

Я задержался дольше, чем планировал. Чужие финансы поглощают меня до глубины души. Когда стемнело, и город остыл после долгого жаркого дня, я очнулся, внезапно осознав, что мне пора уходить. Время от времени я слышал доносившиеся издалека звуки. Я смутно предполагал, что кто-то из сторожей возвращается, или что в чрезвычайно шумной таверне неподалёку, должно быть, выгоняют клиентов. Я вышел из кабинета Рубеллы, запер его за собой и повесил громоздкий ключ высоко на дверной косяк (он там был, когда его не было; когда он был дома, он носил ключ в сумочке, чтобы никто не стащил его обед). Везде было темно и незнакомо. Безлюдное место было жутким.

Кабинет наверху был новшеством, которое Рубелла придумал, когда его сюда перевели, чтобы повысить свой статус. Он считал, что дисциплину лучше всего поддерживать дистанцией. Никто не спорил; это позволяло ему не путаться под ногами. Ребята всегда жили на крыльце; там они могли похихикать над Рубеллой, а он не мог появиться в пределах слышимости, не сбежав по лестнице. Я уже почти пожалел, что они такие шумные.

Нижний этаж патрульного дома состоял из комнат для допросов, которые, как я знал, были увешаны жуткими манипулятивными винтами и грузилами; там было несколько камер и одна казарма, где изредка укрывались и спали солдаты. Ни одна из них сегодня вечером не горела. Рядом со зданием находился склад противопожарного оборудования, один из двух, которыми управляла Четвёртая Когорта в каждом из районов, за которыми она следила. Дверь между ними была открыта, когда я спускался вниз с полупогасшей масляной лампой. Иногда в складе оставляли мерцать другие лампы, чтобы облегчить быстрый доступ в случае чрезвычайной ситуации, но сегодня вечером, похоже, никто не беспокоился. Что ж, это избавило меня от неловкого случая, когда пожарное здание случайно подожгли, когда здесь никого не было.

Мои ботинки мягко ступали по ступенькам, но отнюдь не бесшумно. Я пожелал спокойной ночи человеку, запертому в камере. Ответа не было.

Как только я зашёл в магазин, находившийся в кромешной тьме, я почувствовал запах и ощущение ожидающих. Я был один в незнакомом здании – усталый, безоружный и совершенно не готовый к такому. Кто-то толкнул меня по руке. Лампа погасла. Дверь захлопнулась за мной. Боже мой, я попал в серьёзную беду.

XXVII

ОНИ, ДОЛЖНО БЫТЬ, увидели мой силуэт в дверном проёме до того, как погасла лампа. Они, конечно же, услышали, как я приближаюсь. Я был неосторожен. Нигде не было безопасно, даже в патрульной комнате отряда бойцов правоохранительных органов.