настоящая удача».

«Итак, что ты думаешь, Фалько?»

«Я ненавижу случаи, когда первый человек, которого ты опрашиваешь, выглядит таким же виновным, как и все Аид».

«Жена его не убивала?»

«Не лично. И на ней, и на её одежде были бы видны повреждения. И хотя я могу себе представить, что она может довести себя до безумия, когда захочет, сомневаюсь, что у неё хватит сил на такое». Мы заставили себя ещё раз осмотреть труп у наших ног. «Конечно, она могла бы кого-нибудь нанять».

«Она практически потрогала пальцем этого сына, Диомеда».

«Слишком удобно. Нет, ещё слишком рано кого-либо обвинять, Пассус».

Пассус выглядел довольным. Ему было любопытно узнать ответы, но он не хотел, чтобы их предоставил сторонний человек, личный информатор Петрония.

Его враждебность была банальностью, к которой я уже привык, но она меня раздражала. Я велел ему отдать распоряжение отправить тело в похоронное бюро. Я злобно добавил: «Пожалуйста, пусть эту комнату уберут не домашние рабы, а ваши собственные люди. Следите за тем, чтобы мы не пропустили ни одной зацепки под этим беспорядком. И прежде чем их выбросят в корзину, мне понадобится список всех этих развёрнутых свитков на полу, с указанием темы и автора».

«Черт, Фалько!»

«Извините», — я приятно улыбнулся. «Полагаю, вам придётся сделать это самим, если ваши рядовые не умеют читать. Но то, над чем сегодня работал Хрисипп, может оказаться полезным».

Пассус промолчал. Возможно, Петроний хотел бы, чтобы свитки были перечислены, если бы он был главным. А может, и нет.

Я вернулся в скрипторий и сказал охраннику, дежурившему на карантине у Эушемона, что его можно отпустить под мою опеку. Я видел, что это не убийца; на нём была та же одежда, в которой он пришёл ко мне домой сегодня утром, без единого пятна крови.

В пределах слышимости было слишком много писцов, и я решил, что это будет ему мешать, когда он будет со мной разговаривать. Я повёл его выпить. Он, казалось, обрадовался, что наконец-то выбрался оттуда.

«Не думайте об этом», — бодро сказал я. После ужасного трупа и вопиющей жены я и сам чувствовал себя сухим.

XV

На следующем углу улицы была попина – одна из тех мрачных забегаловок с грубыми столешницами под мрамор, о которые можно было ушибить локти. Все большие кастрюли, кроме одной, были открыты и пусты, а третья была накрыта тканью, чтобы отбить желание заказывать. Ворчливый хозяин с большим удовольствием сообщил нам, что не может подавать еду. Видимо, бдительные устроили ему взбучку за продажу горячего рагу. Император запретил его.

Это было представлено как некая мера по охране общественного здоровья; скорее всего, это был тонкий план, призванный заставить рабочих уйти с улиц и вернуться в свои мастерские, а также удержать людей от обсуждения правительства.

«Все запрещено, кроме бобовых».

«Уф!» — пробормотал я, не будучи любителем чечевицы. Я слишком много времени потратил на наблюдение, угрюмо прислонившись к стойке с каупоной и поигрывая с еле тёплой миской бледной жижи, ожидая, когда какой-нибудь подозрительный вылезет из своего уютного логова, — не говоря уже о том, что потом мне пришлось много часов выковыривать из зубов зёрна бобовых.

Я конфиденциально отметил, что этот запрет может повлиять на бизнес в «Flora’s», так что Майя, возможно, в конце концов не захочет брать на себя ответственность за каупону Па.

Я полагаю, вы были в красных туниках как раз в тот момент, когда была поднята тревога из-за смерти в скрипториуме?

«Именно так. Эти мерзавцы включили этот блок в сегодняшнее меню прямо в обеденное время.

Я был в ярости, но это указ, поэтому я не мог много сказать. Какая-то женщина начала кричать во весь голос. Потом сторожа бросились разбираться с этим волнением, и к тому времени, как я закончил очищать прилавки, там уже ничего не было видно. Я пропустил всё веселье. Моя рука-контррука опустилась туда; он сказал, что это было ужасно…

«Достаточно!» — Я тактично кивнул Эушемону, которого он, вероятно, знал. Хозяин попины, недовольно ворча, затих. Его контррука теперь отсутствовала; возможно, её отправили домой, когда убрали горячую еду.

Эушемон молча вышел из дома следом за мной. Я купил ему стакан свежевыжатого фруктового сока, который, похоже, был единственным в продаже. Он был неплох, хотя фрукты были спорными. Счёт, выписанный мне с необычной формальностью, испортил всё удовольствие от вкуса. Мы облокотились на стойку; я сердито смотрел на хозяина, пока он не прокрался в подсобку.

Меня зовут Фалько, помнишь? — Он едва заметно кивнул. — Я заходил сегодня утром в скрипторий, Евшемон. Тебя не было; я видел Хрисиппа. — Я не стал упоминать о своём несогласии с ним. Казалось, это было давно. — Должно быть, это было как раз перед тем, как он пошёл работать в свою библиотеку. Теперь меня назначили официальным следователем по бдениям. Мне придётся задать тебе несколько вопросов.

вопросы.'

Он просто держал чашку. Он казался оцепеневшим, податливым, но, возможно, и ненадёжным.

«Давайте обрисуем ситуацию — в какой момент вы вернулись?»

Ему пришлось набрать воздуха, чтобы ответить мне. Он протянул:

Вернулся в полдень. Во время суматохи, но я сначала этого не заметил.

Я отпил немного сока и попытался его подбодрить. «Как далеко всё зашло…

«Бдительные уже были в доме?»

«Да, они, должно быть, были в помещении. Мне показалось, что снаружи собралась толпа, но, должно быть, я был занят…» Чем? — строго спросил я его.

Эх… смысл жизни и цена чернил». Почувствовав, что он влип, Эушемон немного проснулся. «Какая жара стояла, какого цвета оливки я выбрал для своего ланч-бокса, чья чёртова собака оставила нам послание на тротуаре прямо у магазина. Интеллектуальные занятия». У него было больше чувства юмора, чем я думал раньше.

«Наверняка ваши сотрудники знали, что происходит внутри?»

«Нет. На самом деле, никто не слышал никакого шума. Из магазина они бы заметили шум на улице, но все были в скриптории. Ребята, видите ли, забаррикадировались, у них просто был обеденный перерыв».

«А магазин свитков тогда был закрыт?»

«Да. Мы всегда задвигаем рольставни и сразу же закрываем. Писцам приходится так концентрироваться во время копирования, что им нужна полная остановка. Они едут. Некоторые играют в кости или дремлют в дневную жару».

Ставень действительно зафиксирован на месте?

«Приходится это делать, иначе люди попытаются прорваться внутрь, даже видя, что мы собрались на обед. Никаких раздумий. «Значит, никто не мог войти этим путём – или выйти?»

Он понял, что я имею в виду убийцу. «Нет», — мрачно сказал он.

«Магазин закрылся бы довольно рано?»

«Если я знаю книжников и учитывая, что я сам там не был, то да». «Хм.

«То есть примерно в момент смерти этот выход был перекрыт».

Если убийца не пытался воспользоваться этим маршрутом, возможно, он знал порядок в скрипториуме. «Так как же вы попали в дом, когда вернулись?»

стучал в ставни.

«Они снова разблокировались?

«Только потому, что это был я. Я нырнул, и мы заткнули его обратно». А когда вы приехали, персонал, казалось, ничуть не обеспокоился? «Нет. Они удивились, когда я спросил, знают ли они, что происходит на улице. Я понял, что толпа собралась у дверей хозяйского дома…»

«Где это??»

«Далее. За сапожником. Виден портик». Я прищурился; за скрипторием и входом в другую лавку я заметил важную каменную кладку, выступающую на тротуар. Я собирался пойти и поговорить об этом с Хрисиппом, когда из коридора дома ворвался один из стражников.

«К тому времени он был уже мертв. Значит, все предыдущие действия были заглушены? Тебя не было дома, а писцы всё пропустили, пока тело не обнаружили?» — Евшемон снова кивнул, всё ещё словно во сне. «Надо проверить, не прошёл ли кто-нибудь через скрипторий после того, как Хрисипп вошёл в дом», — задумчиво пробормотал я.

«Об этом нас спрашивали бдительные, — рассказал мне Эушемон. — Все книжники сказали, что никого не видели».