Гонорий знал своё дело. Как только он перестал быть похожим на школьника, присяжные стали относиться к нему очень серьёзно. Если бы он стоял на постаменте, чтобы казаться выше, было бы ещё лучше.

Я сунула ему подготовленную мной записку, в которой описывала, где мы нашли Олимпию, как долго Кальпурния с ней общалась, почему мы обратились за консультацией и как обстоят дела с украшениями. Он читал её, пока говорил.

Я уселся поудобнее, наслаждаясь зрелищем. Гонорий теперь очернял нашу обвиняемую и её сообщников. Для молодого человека, казалось бы, утончённого, он слишком уж многословен:

Обвинение против Кальпурнии Кара: Гонорий

на обвиняемом

Я не буду, за неимением доказательств, пытаться привлечь ваши голоса, изобличая обвиняемого бесконечными историями о его отвратительной жизни.

Суд оживился. Мы все узнали этот сигнал. Его отрицание обещало сенсационно грязные подробности. Вот в чём прелесть риторики: Гонорий добрался до самых пикантных подробностей.

Марпоний наклонился вперёд. Голос его звучал дружелюбно, но Гонорий был мишенью.

«Молодой человек, если вы собираетесь потчевать нас скандалами, могу я посоветовать вам быть покороче? Некоторые из нас уже пожилые, и наши мочевые пузыри не выносят слишком сильных волнений». Старожилы в рядах присяжных нервно затрепетали. Остальные рассмеялись, словно Марпоний был большим остроумцем.

Гонорий споткнулся, хотя ему и не следовало удивляться. Слишком долго всё шло по нашему сценарию. Судья был готов к неприятностям: господа, обвиняемая вела свою супружескую жизнь, казалось бы, благопристойно…

«Поясните, пожалуйста!» Марпоний, должно быть, был в раздражении. Это ненужное прерывание было сделано с целью выставить Гонория дилетантом. Кроме того, Марпоний выглядел глупо, но присяжные привыкли к такому поведению судей.

Можно было бы ожидать, что матрона Кальпурнии, занимающая столь высокое положение, будет связана с храмами. Почитание богов было бы её долгом. Если бы у неё были деньги, она могла бы даже строить алтари или святилища. Одна из её дочерей – именно такая благодетельница богов и общины Лаврентия; ею так восхищаются, что горожане воздвигли там статую в её честь.

«Здесь судят дочь?»

«Нет, Ваша честь».

«Почтенная женщина, жена сенатора, зачем вы ее сюда тащите?

В это ввязываться? Вычеркни дочь!»

Я догадался, что Марпоний слишком быстро съел свой обед. Теперь у обжоры было несварение желудка. Вероятно, он заглянул в пироговую Ксеро, его излюбленное место, когда он хотел выглядеть человеком из народа (и подслушать, инкогнито, мнение общественности о том, как он ведёт своё дело). Петроний давно грозился подсыпать что-нибудь в пирог Ксеро с кроликом и устранить Марпония. Он полагал, что Ксеро понравится публичность.

Духовное самовыражение Кальпурнии Кары пошло по другому пути. Десятилетиями она консультировалась с известной практикующей магией, некой Олимпией.

Эта колдунья живет за пределами города, где ей удается управлять нелицензированным заведением и избегать внимания стражей.

По её словам, наша якобы счастливая матрона много лет терзалась в душе. Она искала утешения в магии, как это иногда делают женщины, страдающие от мук, и всё же – то ли потому, что чувствовала себя скованной своим положением, то ли потому, что её трудности были слишком ужасны, чтобы ими поделиться – она так и не призналась в том, что её тревожило. Не имея ни матери, ни свекрови, ни сестёр, ни близких подруг, которые могли бы дать ей дельный совет, она с трудом находила себе наперсницу, явно неспособную поделиться своими мыслями с мужчиной, который женился на ней, и неспособную нести это бремя в одиночку. К тому времени, как у неё появились дочери, которые могли бы её утешить, всё стало ясно. Её драгоценности давно были проданы – нам сообщают, что не для того, чтобы заплатить колдунье, но как мы можем в это поверить?

«Ты зовешь колдунью?» — Марпоний очнулся от дремоты.

«Я так и сделаю, сэр».

«Тогда обвиняемому конец!» Судья утих.

Пакций, как всегда, сдержанный, покачал головой в ожидании. Силий поджал губы. Гонорий ограничился вежливой улыбкой.

Я изобразил Петронию, что Марпоний запил пирог с кроликом большим кувшином фалернского. Петро изобразил в ответ, что это полтора кувшина.

Разве трудно представить, что женщина такого типа — уважаемая жена сенатора, мать троих детей, казалось бы, матрона, которой должен восхищаться весь Рим, и тем не менее внутренне терзаемая несчастьем, — может однажды прибегнуть к крайним мерам?

Сама Кальпурния рассказывает нам, что они с мужем регулярно ссорились.

Ссорились так сильно, что уединялись в роще в дальнем конце сада, чтобы домочадцы не услышали их яростных споров. Вспоминая события, омрачившие конец их брака, легко представить, как жизнь Кальпурнии была омрачена на протяжении всего этого злополучного союза. Мы здесь не для того, чтобы судить её мужа, Рубирия Метелла; напомню, что это уже сделал Сенат. Вердикт был суровым. Он действительно отражал этого человека.

Все говорят, что Метелл обладал беспощадным характером. Он получал удовольствие от чужих неудач. Его моральная развращенность не вызывает сомнений: он торговал контрактами и принимал милости, пользуясь высоким положением сына. Он подкупал подрядчиков; он злоупотреблял всеобщим доверием; он низвел собственного сына до роли обманщика; по оценкам, он заработал тысячи сестерциев, ни один из которых так и не был возвращен сенату и римскому народу.

Вы можете спросить: стоит ли удивляться, что, имея жену, которая была недовольна и постоянно с ним ссорилась, Рубирий Метелл с трудом мог устоять перед более милым присутствием – в лице своей весёлой и добродушной молодой невестки? Я отвечу другим вопросом: стоит ли удивляться, что сама Кальпурния никогда не могла говорить с кем-либо о пристрастиях своего мужа – и до сих пор отрицает это? Стоит ли удивляться, что, терзаемая гневом на него, Кальпурния Кара считала этот ужасный супружеский измен пределом унижения?

Позвольте мне теперь рассказать вам о Сафии Донате. Она была молода, красива, полна жизни и пылала любовью к добру. Когда-то она была замужем за лучшим другом сына Кальпурнии; от первого мужа у неё был ребёнок. Когда этот брак распался, кто-то предложил ей выйти замуж за Метелла Негрина. Негрин был подающим надежды молодым человеком, вступившим на курс почёта ; вскоре он должен был стать эдилом. Что ж, это показывает, каким человеком он был, ведь он добился голосования в Сенате, чтобы тот назначил его на эту почётную должность. Это значит, что теперь, как бывший эдил, он должен быть достоин служить в этом самом суде, в составе суда присяжных вместе с вами. Но этому никогда не бывать. Его репутация была разрушена действиями отца. Однако в то время он был безупречен. Он по натуре тихий, почти застенчивый человек, который, возможно, не показался бы очень интересным опытной, искушённой жене. Он женился на Сафии просто потому, что знал её и не стеснялся её. Его мать одобрила его брак, поскольку Сафия показала свою плодовитость. Мнение его отца нам неизвестно, но мы можем удивиться оказанному им приёму.

Итак, давайте подумаем о том, что, должно быть, происходило в этом доме: Метелл-старший сетовал на свою несчастную жену, а Метелл-младший, сам ставший отцом, долгие часы трудился на государственной службе. Сафия Доната была любимицей своего свекра. Он так дорожил ею, что составил завещание, в котором лишил наследства жену и сына, оставив им лишь самые скудные пожертвования. Законно он не мог завещать своё имущество непосредственно Сафии, но договорился сделать это через кого-то другого – договор, который, возможно, покажется вам весьма показательным. Подробнее об этом чуть позже.

Сафия и Метелл явно находились в нездоровой близости. Если нужны доказательства, можно обратиться к его завещанию. Ни один отец открыто не проводит различие, подобное Метеллу, если только он полностью не откажется от чувства приличия. Его не волнует, увидит ли потрясённый мир его бесстыдные чувства к женщине, на которую он возложил свою щедрость. Его не волнует, насколько сильно он ранит членов своей законной семьи. Что бы ни происходило с Сафией до его смерти, несомненно, и Кальпурния, и её сын знали об этом. Какие грандиозные словесные бури, должно быть, разразились тогда в конце сада! Представьте себе, какие обвинения посыпались. В чьей постели происходили кровосмесительные связи? Ограничивались ли они тайными встречами, когда обманутые жена и сын отсутствовали дома?