А так я завтра абсолютно точно увижу Лукаса. Из моих братьев он самый мрачный. Молчаливый. Но сейчас я вспоминала о том, как он бережно гладил меня по волосам. Как учил защищать себя. Как отдавал свою кофту, когда мы были на улице и мне становилось холодно.

Утопая в мыслях, я вообще начала думать про детдом. Затем, почему-то подтащила новый холст и начала рисовать Дана. Зачем? Почему? Ответа на этот вопрос я не знала, но рука уже не останавливалась.

Я же уже столько лет его не рисовала, а сейчас на холст выплескивала один из наших самых раздирающих моментов. Я тогда ночью потащила Дана на крышу. Все говорили о том, что будет падать метеорит и я хотела посмотреть на него. Альфа не был рад тому, что я посреди ночи вытащила его из постели и не отставала, пока он не пошел со мной. Но все же та ночь была своеобразна прекрасна. На крыше было хорошо и спокойно. Свежо. Тихо. Некоторое время мы сидели молча. Я смотрела на звезды. Дан лежал на спине рядом со мной, закинув руки под голову, кажется засыпал. Потом я начала рассказывать альфе про все на свете. У меня часто рот не закрывался. После этого вновь возникла тишина, которая между нами никогда не давила. Скорее даже она считалась нормальной. Но я все же разорвала ее. Затронула одну тяжелую тему и той ночью Дан сказал мне то, что больше никогда не повторял. Тайну, касающуюся его семьи, из-за которой все, что теперь писалось про него в новостях, лично для меня было неоднозначным. Приводящим к мысли, что семья Бронте кое-что скрывала.

Сейчас на картине я изображала Дана. В мельчайших подробностях помнила тот момент. В какую кофту он был одет. Как сидел. Как рукой опирался о крышу позади себя. Черты его лица, глаза, черные волосы растрепанные ветром. То, что у него костяшки были стесаны, так как он перед этим подрался со старшеклассниками. Вернее, избил их. Я хотела обработать ему ладонь, но альфа позволил мне нацепить на него лишь один лейкопластырь. И то лишь по той причине, что я его достала.

Фоном я нарисовала виднеющиеся позади деревья и здания детдома. Атмосферу, которая могла быть только там. Бедности, но счастья. Беззаботного умиротворения. Еще я нарисовала свою руку, которой потянулась к Дану, пальцами зарываясь в его жесткие волосы. С тремя родинками около запястья и браслетами, которые тогда носила.