— Тут уж ни одна из этих стрелок, которые так торопятся отнять у человека частицу жизни, не сможет ответить, когда именно это произойдет.

Мы дошли до бульвара Чахар-Баг, где было шумно и многолюдно, щуплая фигурка старика совсем затерялась в толпе.

— Вы, кажется, сказали, что работаете в бюро около года? Тогда запомните хорошенько: жизнь человека не зависит от нас, регистраторов. Она в руках…

Губы его продолжали шевелиться, но из-за уличного шума я ничего не мог разобрать.

— Что вы сказали? — переспросил я.

— Она в руках самих людей! Нет, здесь положительно невозможно разговаривать.

— Так пойдемте в ресторан «Саади», там тихо, уютно, вполне можно побеседовать.

— Да нет, лучше перейдем на ту сторону.

Мы перебрались на другую сторону улицы, и он опять заговорил:

— Пока ты дитя малое и не можешь еще отвечать за себя, все валят на родителей: отчего это ваш сын так одет? Почему вы не отдали его в медресе^[66]? Почему не приохотили его к хорошей профессии? А когда вырастешь, шагу не дают ступить, все уши прожужжат: «Женись, голубчик, поскорее, человеку нельзя без жены, верблюд тот, кто…» Потом начинают приставать, чтобы детей завел. Ну, ты от горя-злосчастья поневоле обзаводишься потомством. Говоришь себе: ограничимся одним. Но люди добрые не согласны! Если девочка — сулят ей еще братика или сестренку. Другая девочка родится — им и вовсе братца не хватает. Тут уж надо обязательно расстараться, чтобы уважение людей сохранить. А если все мальчики, тогда как? Надо же, чтобы за гробом твоим и женщины шли, плакали-рыдали, волосы на себе рвали… Потом приходит время отдавать дочек замуж или женить сыновей. Отыщутся в конце концов и для них женихи или невесты. Значит, нужно заводить внуков. А когда добьются и этого, тогда только и ждут, чтобы поесть халвы на твоих поминках, и ты будешь круглым дураком, если вздумаешь сопротивляться им и держаться за жизнь. Придется по их взглядам догадываться, что ты им мешаешь, что ты уже лишний, что надо поскорее укладываться на похоронные носилки, чтобы они, сказав «с богом», обмыли тебя, отволокли на кладбище, закопали, прочли «Фатиху»^[67], чтобы можно было сбросить тебя со счетов, вычеркнуть твое имя из регистрационной книги.

Он замолчал. От разговора на ходу он совсем запыхался и теперь с трудом переводил дух, но продолжал идти все так же быстро, своей мелкой походкой, и я увидел, что мы выходим уже к Заянде-руд.

— Извините, мне надо зайти домой, ведь жена там одна, — сказал старик. Он пожал мне руку и быстро зашагал дальше, а я остановился у парапета набережной, глядя вниз, на мутную речную воду, на отражение фонарей, как вдруг снова увидел его тщедушную фигуру: старик стоял подле меня и мял в руке шляпу.

— Господин Мохаммади, вы только ей ничего этого не рассказывайте. Она ведь думает, что сын за границу уехал. Уехал, женился там, а через месяц-другой у него дочка родится…

Он ушел раньше, чем я успел сказать: «Конечно, конечно».

В бассейне было только пять рыб: четыре маленькие золотые рыбки и одна большая бурая рыбина. И жилец по мелкой дрожи поплавка определил, что сейчас вокруг наживки кружат, тычась в нее носами, те четыре золотые рыбки. Если бы бурая рыбища пошла на приманку, ей достаточно было бы раз открыть рот — и все. Жилец однажды видел это: поплавок сразу ушел в воду, поднялась волна, он рванул вверх авторучку, а старик — удилище, и они вытащили, вытащили из бассейна здоровенного бурого сома. Это было именно в тот раз, когда старуха заголосила: «Ой, господи!» Жилец вскочил, тетрадка полетела на пол, и он услышал, как старуха упрашивает мужа:

— Богом прошу, оставь ее, ну ради Фархада, ради сыночка нашего, отпусти ты ее!

Старик хозяин обернулся и протянул рыбу старухе, почти сунул ей под нос. Рыба трепыхалась на крючке, а он смотрел на нее, чуть скривив рот, так что видны были белые мелкие зубы. Тут старуха отшвырнула свое вязанье, дрожащими руками сняла с крючка рыбу и бросила ее назад в зеленоватую воду. И оба они уселись на краю бассейна, наблюдая за рыбой, которая бултыхалась и билась в воде.

И как только наступил вечер, жилец, быстро миновав толпу, теснившуюся на тротуарах бульвара Чахар-Баг, свернул по улице Фирдоуси и вошел в ресторан «Саади». Он увидел своих друзей — все та же троица за тем же металлическим столиком, сидят и ждут, когда он подойдет и скажет:

— Здоро́во!

— И тебе того же, чтоб ты провалился на этом месте, — ответил господин Садакят. — Опять ты, бедолага, опаздываешь?

Тут все засмеялись, а он уселся к столу и спросил:

— Ну, какое новости?

— Да никаких, вот только еще где-то там война началась.

— Надо же! — И он опять спросил: — А насчет прибавки к зарплате ничего не слыхать?

А потом поднял свой стакан, который уже ждал его, налитый доверху, и сказал:

— Ну, будем здоровы!

И когда водка обожгла горло, закусил двумя-тремя ложками лобио, а господин Джалаль аль-Кадер опять завел речь о детском поносе… И вдруг он увидел, что за столиком напротив сидит старик хозяин. Перед ним стояли полбутылки водки, стакан и мисочка с лобио. Когда старик заметил, что писатель уставился на него во все глаза, он поднял стакан. Писатель взялся за свой, и они вместе произнесли:

— Значит, за победу?

— За победу? Что еще за победа?

— А к тебе, братец, это отношения не имеет, это я своему квартирному хозяину говорю.

И жилец так до сих пор и не понял, как это старик, не спускавший глаз с пойманной рыбы, успел заметить, что он вскочил на ноги у себя на веранде и тоже не может оторвать взгляда от бурого сома на крючке.

Как давно все это было: поплавок, заплясавший по воде, дрогнувшее удилище и старушечий крик «Ой, господи!». Теперь крючок был пуст, а жилец только хлопал себя по колену: «Опять эта проклятая рыбешка…»

И опять старик насаживал комочек мякиша на крючок и забрасывал его в зеленоватую воду бассейна, а жилец, сидя со своей желтой тетрадкой на коленях, не сводя глаз с расходящихся по воде кругов, которые становились все шире, достигали приступки для мытья ног, плескались о край бассейна, все не знал, как ему облечь в слова свои сны наяву, как поскорее дописать свой нескончаемый рассказ, связывающий его по рукам и ногам, как соединить все эти беспорядочные картины, ускользающие воспоминания детства, которые бежали от него во мглу, немые и неузнанные.

«Только мы уселись под деревом, Фарадж сказал:

— Ладно, мы вдвоем пройдем задами по руслу, а потом той стороной через насыпь.

Никто не ответил ни слова, один я обернулся, посмотрел на окна домов и скользнул вниз, к сухому руслу Симани, той речки, в которой сроду не бывало воды. За мной спустился Фарадж. Другие ребята больше не чертили каракулей на песке, только глазели на нас.

— У, трусы, тогда и смотреть не смейте! — прошипел Фарадж. Пробравшись задами подальше, мы вылезли из речного русла и перебежали через улицу. Раскаленный солнцем асфальт прилипал к подошвам. Когда мы поднялись на насыпь, то увидели, что по руслу догоняют нас Асгар и Йаду́.

— Сначала пойдем посмотрим через стену, — решил Фарадж. Мы, вытянув шеи, заглянули за ограду. Видны были только ряды пальм с висящими на них желтыми гроздьями. Тогда мы вдвоем влезли на стену и собирались рже спуститься на другую сторону, когда Асгар и Йаду, добравшиеся до подножия стены, окликнули нас оттуда:

— Мяч нашли? Видите его?

Сначала мы увидели лонг, потом — руки, а потом и все тело, вытянувшееся на склоне ручья.

— Видал? Я говорил, что уж одного-то непременно убили, — заявил Фарадж.

— Ты говорил, что это отец твой так сказал, — поправил я.

— Какая разница!

Фарадж подал руку Йаду, я — Асгару, и мы втащили их наверх. Рука Асгара дрожала. Взобравшись на стену, он сразу спросил:

— Ну, где же мяч?