Перевод Н. Кондыревой.
СКВОЗЬ ПЛЕТЕНУЮ ШИРМУ…
Я взбежал по лестнице наверх и увидел своего приятеля: он чуть не вдвое согнулся над умывальником.
— А где же эта?.. — начал было я. И тут заметил женщину: она забилась в угол, скорчилась там, завернувшись в цветную чадру. Голова опущена между поднятых колен, руки прикрывают лицо. Я подошел поближе, поставил перед ней бутылку водки. Сандвичи я все еще держал в руках.
— Ну, в чем дело? — спросил я приятеля. Он открыл тот журнал — и сейчас же зажал руками рот. Блондинка на фото стояла, обнаженная, за ширмой, так что видны были только ее голова, руки, часть груди и краешек бедра. Остальное тело лишь просвечивало сквозь тонкую плетеную ширму. Я завопил:
— Нет уж, теперь не отвертишься! Кто говорил: «Приходи давай, разыщи это фото» — а сейчас, когда здесь есть живая…
Тут он меня отпихнул, бросился к умывальнику и его вывернуло. Я посмотрел на женщину: на ее черные виноватые глаза, завитки волос над блестящим белым лбом, потом обернулся к приятелю — того все еще выворачивало. Я потряс его за плечо:
— Ну и ну, сколько же ты выпил?!
Он едва улучил момент, чтобы прошептать:
— Не то, старик…
И опять захрипел в судорогах, но рвоты не было. Он уперся обеими руками в стену, свесил голову над раковиной, клоки прямых волос падали ему на лоб.
— Так отчего же тогда?..
Он ткнул пальцем в сторону женщины, которая по-прежнему молча смотрела на нас из своего угла, и еще ниже наклонился к раковине. Платье женщины валялось на тахте, но из-под чадры виднелись только со глаза.
— У нее рот…
— Запах дурной, что ли? — допытывался я. — Ты бы дал ей жвачку.
— Да нет, если бы только это! — выкрикнул он. — Она криворотая какая-то… Даже когда не улыбается, три зуба наружу торчат!
Мне не нужно было смотреть на женщину, я и так знал, что она по-прежнему не сводит с нас пристальных черных глаз. Приятель повернулся ко мне. Кровь прилила к его мальчишескому лицу с мелкими чертами, волосы совсем свесились на глаза, красные искусанные губы дрожали. Я сказал:
— В конце концов, ведь ты сам ее отыскал, еще говорил, что тебе глаза ее нравятся.
— Откуда я знал, что там под чадрой!
— Ну, в рот-то ей заглядывать не обязательно…
Тут он опять качнулся к раковине и его начало так рвать, что он весь затрясся. Я пригнул ему голову под кран и пустил воду. Из-под струи воды он всхлипнул:
— Я ее совсем раздел…
— Ишь ты, как на фото?
Он поднял голову. Лицо его еще больше покраснело, губы вздрагивали.
— Ну а что, по-твоему, мне было делать? Если на лицо нельзя смотреть, на что же еще тогда смотреть, скажи?
— Ну и как?
Он кивнул в сторону женщины:
— Пойди сам погляди. Она голая там, под этой чадрой чертовой.
Я покосился на женщину, та сидела неподвижно, только черные глаза блестели из-под чадры. Так же блестели они, когда она, закутавшись до бровей, стояла в ожидании под деревьями на краю тротуара. Я тронул его за руку — рука была совсем холодная, он все еще дрожал.
— Так дело не пойдет, надо тебе опрокинуть стаканчик.
— Ох, не привык я к этому…
— Да уж будто не привык!
— Нет, я не про водку.
За руку я ввел его в комнату. Потом откупорил бутылку, наполнил три стакана.
— Ты как, выпьешь? — обратился я к женщине.
— Нда, — гнусаво ответила она и потянулась за водкой. До локтя высунула руку, быстро схватила стакан. Прикрывшись чадрой, сделала глоток, вытерла рот, потом выставила стакан назад. На этот раз мелькнуло только ее запястье.
— Налить? — снова спросил я.
— Нда, я ведь сказала.
Я подлил водки в стаканы, достал сандвичи, разделил их поровну. Женщина и сандвич съела тоже под чадрой, не отводя от нас черных неподвижных глаз. А он опять вскочил и — к раковине. Все сначала!
Я сказал:
— Это ты на голодный желудок.
— Прошу тебя, отпусти ты ее, пусть идет… ну я тебя прошу, — пробормотал он.
— Что тебя, разве силком заставляли?! — возмутился я, швырнув ему журнал. Но он только повторил:
— Прошу тебя, дай ей денег, чтобы только убралась отсюда, возьми там у меня, во внутреннем кармане…
И открыл кран. Женщина поднялась, подошла к постели, взяла свое платье. В воздухе мелькнули только кисти ее рук. Она повернулась ко мне спиной. Из-под чадры, которая теперь поднялась повыше, показались костлявые белые лодыжки, до странности белые.
Я сказал:
— Он не хочет, иди. Не хочет, понимаешь?
— Прошу тебя, заплати ей, пусть уйдет, — простонал он.
Женщина оглянулась. Из-под чадры виднелись только ее глаза.
— У нее все тело в язвах и коросте, все тело, — опять пробормотал он. — Веришь, живого места не осталось!
Тут он оторвался от раковины, достал сам из кармана несколько бумажек по десять туманов и протянул женщине. Она взяла две из них и направилась к двери. Мы успели увидеть только ее руку. Подхватив у дверей свои туфли, она вышла. Спустилась по лестнице, и шаги ее стихли.
Когда захлопнулась наружная дверь, он перелистал журнал, нашел ту фотографию. На красотке за ширмой было ожерелье из ракушек.
— Налей-ка, — бросил он.
Я плеснул водки в стаканы и опять залюбовался игрой света и тени на женском теле. Он проговорил:
— Красиво, скажешь, нет?
И мы в один голос воскликнули:
— Будем здоровы!
Перевод Н. Кондыревой.
КАК ВСЕГДА
Жилец проснулся, встал с постели, почистил зубы, умылся, надел полосатую домашнюю куртку, тщательно причесался. Потом взял желтую тетрадку, авторучку, сунул ноги в шлепанцы, вышел на веранду, сел на свой стул, стоявший у самых перил, открыл тетрадку и начал читать.
«Уже целую неделю спасения не было от этого тошнотворного запаха. Днем, правда, зловоние досаждало только мамашам и детишкам, но, когда подростки выходили поиграть в футбол на пустыре и на самом солнцепеке принимались гонять мяч, они замечали, что запах становится все тяжелей. Матерям и девчонкам постарше до этого дела мало — они позакрывают двери и окна, опустят занавески и разведут суету на целый день: стирать белье, мыть посуду, утирать носы младенцам да приглядывать из-за занавесок за мальчишками…
По вечерам отцы семейств, обливаясь потом, вылезали из спецавтобусов Нефтяной компании, зажимали носы, бросали грозный взгляд на ребят — и те врассыпную кидались по домам, а улица пустела до самой ночи, когда отцы поодиночке выходили из дверей и потом собирались все вместе на мосту над речушкой Симани, которой господь бог сроду не посылал ни капли воды, и перешептывались там или, зажав носы, оборачивались и глядели на пальмовую рощу. Когда же невыносимая духотища окончательно одолевала их, а запах становился еще гуще и омерзительней, они поспешно расходились по домам, опять захлопывали поплотнее двери и окна, опускали занавески и принимались наставлять мальчишек, чтобы те завтра не смели выходить на улицу, собираться на пустыре, а особенно — ходить в пальмовую рощу.
И назавтра у мальчишек, которые отлично знали, что финики сорта «харак» уже начинают поспевать и между гроздьями можно кое-где найти дозревший плод, от страха перед матерями, следившими за ними из-за занавесок, не хватало смелости высунуть нос за пределы пустыря».
И каждый раз в тот самый момент, когда жилец, дочитав до этого места, собирался перевернуть страницу, поднимался с постели старик домохозяин. Он начинал умываться, сморкаясь и отплевываясь, а когда эти звуки смолкали — теперь старик старательно укладывал несколько волосков, торчащих кое-где на его голом черепе, — жилец знал, что надо воспользоваться затишьем, чтобы успеть пробежать еще несколько строк своего рассказа.
