Прошло несколько дней. На очередном занятии он обратился к мисс Ламберт:

— Вы уже три дня не давали мне нового задания.

Мисс Ламберт удивленно посмотрела на него:

— Я сама знаю. — Пауза. — Дам, когда сочту нужным.

Настал последний день, день экзамена. Когда мисс Ламберт подошла к нему, он сказал:

— Мисс Ламберт, сегодня последний день, а вы мне до сих пор не объяснили, как работать вот с этими тремя кнопками.

На этот раз мисс Ламберт смотрела на него долго, с недоумением. Он было подумал, что она собирается улыбнуться, но она не улыбалась. Лицо ее медленно покрывалось краской.

— Я объяснила вам все до конца. — Пауза. Лицо и шея у нее были пунцовыми. — Вам солгать ничего не стоит! — Снова пауза. — Мы же никогда не лжем! Никогда. — И она энергично помахала рукой у него перед носом, словно подкрепляя этим свои слова.

На этот раз их разговор слышали многие. Он поискал глазами преподавательницу-иранку. Ему хотелось, чтобы она подошла к нему, как тогда, сказала что-нибудь в утешение. Если бы только она подошла, он бы сразу успокоился. Она стояла далеко, но смотрела на него. Ее взгляд, казалось, упрекал: «Опять вы спорите с мисс Ламберт. Разве вы хотите, чтобы вас уволили?» Если бы она подошла, он сказал бы ей, что не виноват.

Он видел, что остальные работают с этими тремя кнопками, а сам продолжал выполнять старые задания, решив, что после занятий попросит кого-нибудь объяснить все до конца.

Экзамен проходил следующим образом: мисс Ламберт давала каждому ряд чисел и записывала время начала и конца работы, затем количество обработанных чисел она делила на время, выясняя таким образом, сколько чисел в минуту экзаменующийся закладывает в компьютер.

Он кончил работать. Мисс Ламберт вынула лист из компьютера и начала считать. Он мысленно считал вместе с ней. Она записала результат. Он взглянул на цифру и сказал:

— Простите, но, по-моему, вы допустили ошибку.

Мисс Ламберт сначала вроде бы не обратила внимания на его слова. Но через мгновение подняла голову и посмотрела на него.

— Считайте сами. — И протянула ему бумагу.

Он видел, что губы ее дрожат, лицо наливается краской. Он хотел сказать: «Не стоит, не надо», но было уже поздно. Взял лист у нее из рук и стал считать.

— Вы, очевидно, надеетесь, что я приму от вас деньги и доставлю хорошую оценку. Для иранцев это в порядке вещей, но на мой счет вы заблуждаетесь, — прошипела мисс Ламберт. Она выхватила у него из рук лист бумаги и разорвала его пополам, потом еще и еще. Бросила клочки на стол и победно взглянула на него.

Он горько улыбнулся.

— Ну что, теперь вы довольны, надеюсь, — неприязненно скривив губы, сказала мисс Ламберт. — Мне по крайней мере ясно, какую оценку вам поставить.

Все затаив дыхание ждали, что будет. Многие не осмеливались поднять глаза. Лишь кое-кто наблюдал украдкой.

Преподавательница-иранка стояла у окна, скрестив руки на груди. Было непонятно, куда она смотрит. Но даже если она смотрела в его сторону, сейчас это уже не имело значения. Чем она могла ему теперь помочь?

Лицо у него пылало. Он с горечью и негодованием думал: «По какому праву она так унижает людей? Чем она лучше других? Тем, что разбирается в компьютерах?»

Мысленно он твердил, что должен требовать справедливости, протестовать, но не находил в себе сил. Он боялся, что не сможет сдержаться, взорвется — скажут, что он обезумел, что он вообще сумасшедший. И потом, доказывал он себе, какая от этого польза, чего он добьется? Банк, конечно, будет на стороне мисс Ламберт, никто и не подумает за него заступиться. Теперь его наверняка уволят.

Кивнув на прощание девушке, он вышел. Она грустно улыбнулась в ответ.

Кто-то из сослуживцев сочувственно сказал ему вслед: «Да, нехорошо получилось». Он не ответил. Его переполняли горечь и обида.

Вечер был холодный. Тускло светили фонари. То, что произошло, с каждой минутой казалось ему все более ужасным, непоправимым.

Он чувствовал себя усталым и разбитым. Тело ныло. Его лихорадило. Вся его смелость, вера в справедливость, уверенность в себе растаяли, от них не осталось и следа. Он был, как никогда, одинок и очень несчастен.

В голове у него не укладывалось, как все это могло с ним случиться. Улица казалась ему мрачным, нелепым нагромождением домов, хаотическим скопищем людей. Как все эти люди могут разговаривать друг с другом, мирно идти рядом, верить друг другу, когда мир полон зла и несправедливости?!

Перевод О. Сорокиной.

ОЖИДАНИЕ ЛЮБВИ

Есть не хотелось. Сина позавтракал по привычке, в основном для того, чтобы позже, на работе, не сосало под ложечкой. Он торопился. На улице шел дождь. Он вернулся в дом, поднялся по лестнице. Мать вопросительно посмотрела на него.

Сина сказал, что забыл зонт.

— В этих квартирах никогда и не поймешь, что на белом свете делается. С ума можно сойти, — проворчала мать. Сина взял зонт и спустился вниз.

Выйдя на улицу, он раскрыл его, перешел на другую сторону и стал ждать. На душе было скверно — дождь тут ни при чем; дождь ли, солнце, на душе всегда бывало скверно, когда он шел на службу. И зачем только он гуда идет? Не идти? А что тогда?

Вода бежала по асфальту, смывая уличную грязь, и стекала в арыки у тротуаров. Проезжали машины, разбрызгивая воду в разные стороны. Брызги попали ему на костюм, оставив пятна. Прохожие шли, раскрыв зонты. Те, у кого не было зонтов, бежали.

Рядом остановилось такси. Ему было по пути с пассажирами, он сел.

Сина работал в одной комнате с Матином. На их столах были аккуратно разложены папки, конверты, стопки бумаги. На подставках чернильных приборов в бездействии стояли ручки перьями вниз. Матин всегда приходил раньше. Он и его жена Нахид — она работала в этом же учреждении, но в другом отделе — приезжали на служебном автобусе. Им это было удобно: автобус проходил мимо их дома.

С зонта капала вода. Сина повесил его на вешалку.

— Ну и дождичек, — сказал Матин.

— Да, но зато хорошо. — Сина вздохнул.

— Чего тут хорошего? В такой ливень никуда и не выберешься.

Сине спорить не хотелось. Бессмысленно было объяснять Матину, что он любит дождь, его свежую, живительную влагу. «Интересно, куда бы это он выбрался, если бы не дождь?» — лениво подумал Сина.

— Да это я просто так, — сказал он вслух, подавляя в себе досаду.

В кабинете царили безупречный порядок, чистота. Но они наводили тоску. На душе у Сины по-прежнему было скверно. На работе он постоянно ощущал беспричинную усталость.

Иногда и Матин тоже невольно задумывался о том, как скучно, неинтересно они живут, как пусто, бессмысленно проходят годы. Ему казалось, что его жизнь покрывается слоем серой, душной пыли. Он оглядывался назад на прожитое и кусал губы. В такие минуты у него вырывались горькие жалобы, выплескивалась досада. Впрочем, успокаивая себя, он тут же заявлял, что такова жизнь и ничего тут не поделаешь.

Матин нажал на кнопку звонка. Появился посыльный. Матин попросил его принести чай и печенье. Когда посыльный ушел, он сказал:

— Вчера поздно вернулся домой, а сегодня проспал и поехал на работу, даже не позавтракав. — Помолчав, добавил: — А что остается делать-то? Только и развлечений, что слегка кутнуть раз в неделю.

Допив чай, Матин закурил. Впереди был длинный день. Из-за окна слышался неясный, приглушенный шум дождя, и от этого в комнате делалось еще тоскливей.

— Как мать? — спросил Матин.

— В общем-то, неплохо. Как всегда, жалуется, что целыми днями одна да одна. Говорит, ей бы на старости лет детей понянчить.

— Да, кстати, я уже давно собирался тебе кое-что рассказать, но все забывал. Моя кузина в тебя влюблена.

— Твоя кузина? Это кто же?

— Дочь моей тетки, вот кто, — улыбнулся Матин.

— Интересно, как она умудрилась в меня влюбиться?

— Очень просто, она видела тебя у нас.