Отойдя немного, он крикнул:

— Не стыдно вам, дубинам здоровенным! — и побежал.

Один из парней бросился за ним вдогонку и схватил за шиворот. Они не стали его бить, только тот, который крепко держал его за шиворот, спросил:

— Не будешь больше дерзить?

— Нет.

— Извинись!

— Извините!

Его отпустили. На этот раз он отошел подальше и, решив, что теперь они его не догонят, крикнул:

— Мать вашу!.. — И задал стрекача.

Но его снова догнали, и один парень ударил его по лицу, правда не очень сильно.

— Будешь еще ругаться?

— Нет.

— Скажи: «Я — дурак, дерьма объелся!»

Он молчал.

— А ну говори: «Я — дурак, дерьма объелся!» — И парень слегка сдавил ему горло.

— Я больше не буду.

— Нет, ты скажи, что я тебе приказал. — И он сильнее сжал пальцы. Стало по-настоящему больно.

— Я — дурак, дерьма объелся…

Его отпустили. На этот раз он зашел за парапет. Они стояли к нему спиной.

— . . . и мать вашу и сестер! — выпалил он и, рискуя жизнью, бросился через дорогу наперерез потоку автомобилей. Теперь, когда он отвел душу и выругался в свое удовольствие, ему было наплевать на брань и крики шоферов. Всю дорогу домой он бежал. И долго после этого боялся появляться в тех краях.

Автобус остановился на площади, народ вышел, и Джавада сразу оглушили крики продавцов лотерейных билетов. Казалось, их продавал каждый второй прохожий. У одних билеты вращались в барабанчиках. У других лежали в ящичке под стеклом; одни продавцы стояли, другие сидели. Были среди них мужчины, женщины и дети, горожане и деревенские, высокие и маленького роста, толстые и худые. И все они продавали билеты и зазывали покупателей на разные голоса, громко и тихо, хрипло и звонко.

Этих непохожих друг на друга людей объединяли лишь пачки билетов в руках. Но он свои билеты не держал в руках. Он прятал их на груди, под рубашкой, и вынимал по одному. Джавад внимательно приглядывался к прохожим, прикидывая, к кому стоит подойти. Чаще всего его выбор падал на женщин, но не на тех, в чадре, ворчливых и скупых, обычно говоривших что-нибудь вроде: «Отстань, мальчик! Если бы мне везло, меня бы звали Бахтияр»^[16], а на модно одетых, без чадры. Они часто покупали у него билеты. Он понимал, что они делают это из жалости, и именно жалостливых и выискивал. Он научился напускать на себя смиренный вид пай-мальчика и, вместо того чтобы, выводя из себя сердобольных дам, нахально приставать, шел рядом и, просительно заглядывая в лицо, жалобно тянул: «Ханум, купи билет! Последний остался!» А иногда и вовсе ничего не говорил, только шел следом, виновато и стыдливо потупившись, словно безмолвно признавал, что причиняет им беспокойство. Это неизменно их покоряло.

А еще он продавал билеты молодежи. Если девушки и юноши проходили мимо, не обращая на него внимания, или, прикрикивая: «Отстань! Сколько раз можно повторять!» — отгоняли его, он понимал: настаивать бесполезно. Но когда кто-то из них смеялся, глядя на него, Джавад знал — непременно купит, даже если сначала будет упорно отказываться. Он не понимал, над чем они смеются. Над ним? Но что в нем смешного? Над своей покупкой? Тоже вроде бы смеяться нечего. Во всяком случае, их смех свидетельствовал о его успехе.

Шоферы, кондукторы, торговцы и люди без определенных занятий покупали билеты реже. Но уж если брали, то не меньше четырех-пяти. Правда, были и такие, которые покупали один, зато уж измывались, как могли. Заставляли Джавада признаться, что у него много билетов, и вынуждали его достать всю пачку. Потом долго перебирали ее, рассматривали номера, выискивая счастливый билет. Ему самому хотелось знать, какой из них выиграет, чтобы оставить его у себя. Но он понимал, что эти его мечты неосуществимы. Он знал: продаст ли пустой или выигрышный билет, все равно его доход составит один риал и пять шахи. Остальные пятнадцать шахи он отдает хозяину — оптовому торговцу, на которого работают многие ребята. Хорошо еще, что муж Мохтарам-бану подыскал ему это занятие, чтобы зря не болтался на улице, не дрался с мальчишками и хоть немножко зарабатывал.

Это произошло после того, как он подрался с Хосейном — парнишкой его лет, но в отличие от него, худого и маленького, упитанным и широкоплечим. Сперва он дразнил Хосейна и высмеивал его перед ребятами. Потом дал ему в ухо, и, когда Хосейн в ответ неумело ударил его в плечо, он с разбега толкнул противника головой в живот и повалил на землю. Тогда Хосейн швырнул в него обломком кирпича и рассек ему голову. Бабушка чуть не упала в обморок, увидев его залитое кровью лицо. На следующий же день ему подыскали эту работу — можно сказать, отделались от него. Работа была так себе — ничего. Ежедневно ему удавалось продать двадцать — двадцать пять билетов, а если здорово повезет, и все тридцать, но никогда не больше. Зато не раз случалось продавать меньше нормы. С каждым днем количество продавцов билетов увеличивалось, а число проданных билетов уменьшалось.

Выручку он высыпа́л в маленький мешочек, который ему сшила бабушка. Мешочек он носил на шее. Всякий раз он пересчитывал заработанные деньги и, если торговля была удачной, решался потратить один-два риала на эскимо или на какую-нибудь мелочь. Все остальные деньги он каждый вечер отдавал бабушке.

Мальчик просунул руку под рубашку, нащупал мешочек с деньгами: «Еще четыре риала — и тогда получатся ровно пять туманов».

Уже давно им владело одно заветное желание. Он хорошо помнил, когда и почему оно возникло.

Как-то раз, вспоминая о днях своей молодости, бабушка рассказала ему, как однажды они с ребятами забрались в чужой сад и наворовали абрикосов. Подошел садовник, они страшно испугались, но он сказал: «Бог создал плоды, чтобы их ели люди», — и нарвал им полный таз крупных, спелых абрикосов. Это воспоминание было самым сладостным в жизни бабушки. Она так красочно рассказывала о сочных, аппетитных абрикосах, что он хорошо представлял себе, с каким наслаждением она лакомилась ими, а потом разбивала косточки и съедала их тоже. Свою историю бабушка закончила словами: «Теперь уж таких абрикосов не найдешь. А те, что продаются, стоят так дорого, что за весь прошлый год я и двух штук не съела».

И от этих слов у него почему-то больно защемило сердце. В тот вечер и на следующий день он только и думал о бабушке и абрикосах, об абрикосах и бабушке и никак не мог понять, почему эта история не выходит у него из головы. О чем бы он ни думал, он снова и снова возвращался к ней.

А через день у него возникла идея, сначала показавшаяся ему невероятной, но, хорошенько поразмыслив, он понял, что она вполне осуществима. Конечно, на это уйдет много времени, но это не имеет значения. Неважно, сегодня или завтра, важно то, чтобы он ее осуществил. «Накоплю деньги и куплю, — мечтал он. — Бабушка так обрадуется!»

В день он мог отложить не больше четырех риалов и десяти шахи. Это была та сумма, которую он оставлял себе на дорогу и карманные расходы. Но все оказалось не так просто, как он рассчитывал. Стоило ему принять решение не тратить деньги, как у него тотчас появилось неодолимое желание покупать все, что попадалось ему на глаза. Только теперь он понял, сколько на свете вкусных вещей, к которым он был прежде равнодушен или о существовании которых до сих пор не имел ни малейшего представления.

На третий день Джавад не выдержал и купил себе мороженое за два риала. Только заплатив деньги и взяв в руки эскимо, он понял, что натворил. Разозлился на себя и чуть не расплакался от обиды.

Он торопливо съел эскимо, как будто боялся, что кто-нибудь схватит его за руку, и удивился, каким оно было безвкусным. В последующие дни он старался продать билетов побольше, чтобы восполнить недостачу. Но однажды, высыпая деньги в мешочек, уронил двухриаловую монету в канаву и, сколько ни искал ее в песке и тине, так и не нашел.

Прошло еще несколько дней, и Джавад снова не вытерпел, потратил три риала на сдобную булку. Правда, на этот раз он был действительно голоден. Съев булку, он некоторое время стоял в остолбенении. Ему захотелось стать меньше ростом и слабее, чтобы как следует проучить самого себя, отколотить себя до полусмерти.