— Я не крал ничего! И вообще знать не знаю ни о какой Улыбке!
— Правда? А это что? На царском экране замелькали кадры, где я в личном кабинете с Улыбкой в обнимку танцую. И рожа у меня счастливая-я-я! Вот я балда, зачем же притащил Улыбку на работу? И ведь включал её только за запертыми дверями, когда никого с визитом не ожидалось. Очень уж к ней привязался, она, и правда, душу исцеляла… А кто-то, значит, видеонаблюдение в моём кабинете установил. В углу царского экрана мигала иконка мессенджера. Я скосил глаза. Что там у нас? Ага, ухмыляющаяся рожа моего зама, Конюха — фамилия у него такая. Он раньше главным программистом был, а потом, когда с хакерскими играми не справился, на понижение пошёл.
Отомстил!
— Значит так, — голограмма Царя уселась на стол, скрестила руки на груди. — Эту Улыбку я у тебя конфискую. А если достанешь ещё парочку таких, так и быть, не стану заявлять в вирт-полицию.
— Помилуйте, где же я их достану? Мне и эта совершенно случайно попалась, честное слово!
— Молчать! — рявкнул Царь. — Если через неделю не будет у меня Улыбок, готовься объяснять полицаям, где добыл и подпольные игры, и редкую эфемерскую штуковину. И даже не сомневайся, что объяснять придётся долго! И не по одному разу.
Я печально побрёл домой. К Фенеке.
Фенека выслушала, плавно покачивая ушами.
— Говорила же тебе! Ох и много ге…
— Да помню, помню я! Скажи лучше, чего делать-то?
— Не волнуйся. Это пока так — охохонюшка, а не охохой. Добудем мы тебе Улыбок. Но для этого придётся нам местами поменяться на время…
За Улыбками пришлось нырять в вирт. Да не просто в вирт — а в саму Эфемерию. В самый её краешек окунуться, как объяснила Фенека. Ушастая моя настроила необходимую программу — очень сложную, — такие мне ещё не встречались. Я провалился внутрь Сети, стал частью глобальной системы, проекцией самого себя, а Фенека моя — наоборот, выглядела вполне реальной кото-лисой.
Всё вокруг было таким… Живым и неживым одновременно. С экрана компа такого не увидишь, сколько ни заглядывай. На экране можно разглядеть лишь ту часть виртуала, что создали люди. Здесь же было то, что зародилось само. И стало Эфемерией.
Здесь росли диковинные цветы и деревья, сотканные из миллиардов искрящихся капелек, словно сложенные из крохотных разноцветных кубиков. Порхали странных форм птицы — то круглые, то треугольные, а крылья напоминали то зигзаги, то струю пламени. И даже таракан пробежал.
— Улыбку можно поймать на настоящие чувства. Я тебя приведу туда, где они обычно слетаются на вечерний свет. А ты уж постарайся — вспомни что-то по-настоящему тёплое и светлое. Такое, чтобы они заинтересовались.
Я задумался. В башку лезла всякая ерунда.
Вот отец мне ремня даёт. Балбесом и карасём обзывает. А братья подхватывают: Эвась-Карась!
Вот девчонка из обучающего модуля, которая мне нравилась, тоже откуда-то подхватила это «Эвась-Карась» и давай дразниться, рожи корчить. А ведь нравилась же…
А вот я в этом же модуле получаю самый низкий балл за тест по математике. Теперь уже все ржут: балбес, Карась, Эвась…
— Стоп, стоп, стоп! — Фенека напрыгнула на меня, едва не сбив с ног, ударила в лицо ушами. — От твоих эманаций даже мне плохо, а Улыбки так вообще во все стороны разбегутся.
Она села на задние лапы, вздохнула.
— Неужели ничего светлого не можешь вспомнить? Я ещё раз задумался.
Ну вот разве что мама… Мама была светлая. Когда обнимала, было так тепло и спокойно. Она никогда не называла меня Эвасём и уж Карасём тем более. Только — Эваном. Или — ласково Ваней. Помню, мы с ней в саду гуляли, такой солнечный день был…
— Мы пришли, — еле слышно прошептала Фенека. — Не останавливайся. Держи это воспоминание. Укладывайся на землю, закрой глаза. Они скоро будут. Как подлетят, хватай парочку за хвост и зови меня!
…Такой солнечный день был. Всё вокруг сияло! На дереве белые пахучие цветки распустились. Настоящие. И она мне всё о чём-то говорила и говорила, я слов не помню, помню лишь, какая исходила от неё любовь…
Щеки коснулось что-то мягкое и пушистое. Я приоткрыл глаз. Меня окружали Улыбки. Здесь они были ещё прекраснее. И мне удалось ухватить двух ближайших за их переливающиеся хвосты.
— Фенека!
Она появилась мгновенно. Закинула меня к себе на спину, и через миг мы уже неслись по виртуальному пространству.
У точки выхода остановились на секунду — дух перевести.
— Слушай, — выдохнул я, покосился на притихших в моих руках пленниц. — Я тут подумал. А что этот Царь будет с Улыбками делать? Зачем они ему вообще? Как-то стрёмно, если честно, подобному индивиду отдавать таких… созданий. Сказать «программу» язык не поворачивался.
— Ох и много ж охохою… — завела свою песню Фенека.
— Что-то новое сказать можешь? — простонал я.
— Времени нет. Возвращаемся или как?
Я судорожно сглотнул ком в горле. И кивнул.
Улыбок я Царю отдал. Но дал себе клятву при первой же возможности их освободить. И домой вернуть.
Однако недели не прошло, как Царь меня снова к себе вызвал. Пред ясные голограммные очи.
— Слышишь ты, Эвасик-Карасик, — говорит, поправляя леопардовую накидку, — не радуют меня твои игрушки. Никакого от них душевного облегчения, радости и прочего ми-ми-ми. Может, ты мне фуфло какое-то подсунул, подделку?
— Это вы о чём сейчас? — на всякий случай уточнил я. — Об Улыбках эфемеров?
— Об Улыбках, за хвост их и об колено!
— Эм. Боюсь, если их за хвост, то точно радовать не будут.
— Ты не умничай! Сделай так, чтобы Улыбки нормально работали!
— Да как же я это сделаю, помилуйте? Это надо к разработчику обращаться.
— Разумно, — голограмма Царя поскребла затылок под короной. — Значит, достань мне разработчика.
У меня пересохло в горле.
— Постойте, но если это — Улыбки эфемеров, получается, что и разработчик у них…
— Вот и достань! А не то — мигом в тюрьму! За хищения в особо крупных масштабах.
— В каких ещё масштабах? — не понял я.
— Да так, — промурлыкал Царь, чистя голограммные ногти. — Недостача тут у нас в корпорации обнаружилась крупная. Как думаешь, кто первый в списке подозреваемых? — рожа его прямо над моим лицом нависла, ухмыляется. — Пошёл! И без разработчика Улыбок чтобы ноги твоей здесь не было! У тебя неделя!
Поплёлся я к Фенеке сам не свой.
А она, умница, уже и об ужине позаботилась — установила на кухне смарт-программы, которые сами всё делают, лишь команду им дай. Да только у меня и кусок в горло не лезет.
— Вот, значит, как, — сказала она, выслушав, и уши в стороны расставила, вытянула их в прямую линию. — Квин-Деву затребовал, значит.
— Кого?
— Ту самую эфемерку, что Улыбок и создала. Живёт она в Бесконечном океане информации и им же и управляет. Брат её — Архитектор эфемерного мира, всё, что есть у них, всё, что ты видел и ещё увидишь, он рассчитал и построил. Мать её — Вихрь эфемерных авось. То бишь, за всякими случайностями и сюрпризами — это к ней.
— Боюсь спросить, кто её отец.
— Вот и не спрашивай. Ибо о том и повыше тебя существа говорить боятся.
— И что же нам делать? Одно дело забраться в Эфемерию, чтобы украсть пару Улыбок, и совсем другое — Деву эту.
— Забраться? — Фенека засмеялась, уши её колотили по полу. — Чтобы поймать Улыбок, мы заглянули лишь на самый краешек Эфемерии. Они там любят пастись, поблизости от вирт-пространства людей. Слетаются на всякие человеческие эмоции. А нам придётся нырять в самую глубь. Но ты не переживай. Квин-Дева очень обеспокоена тем, куда пропали сразу две Улыбки, и хочет их вернуть. Так что, как минимум, она тебя не убьёт, едва увидев.
— Вот охохой! — опередил я Фенеку.
— Брось, — мотнула ушами она и вздохнула. — Это пока так, охохонюшка.
Я побоялся спрашивать, когда же наступит настоящий охохой.
Мы неслись над Эфемерией, и от восхищения я забыл о страхе! То, что я видел сейчас, ничуть не походило на увиденное на окраине, где мы ловили Улыбок.
